…За весь год выбрался к родителям всего три раза? Это он-то? Вот настолько не хватало времени?
Ну а когда выбирался или звонил – разговоры тоже были не из легких. Особенно с мамой.
«Стоя в очереди за хлебом, она, к своему изумлению, слышит рассказы о том, что сами-то Гайдары как сыр в масле катаются и в очередях-то, небось, не простаивают. А тут еще вдруг выясняется, что и привычный мир друзей, которые десятилетиями бывали у нее дома, разделился на тех, кто поддержал реформы сына, и тех, кто их категорически не принимает. И все это неожиданно, резко, без всякой подготовки… Понимая это, пытаюсь выкроить свободную минуту хоть позвонить, успокоить».
Но наиболее точно свое состояние он сформулировал так:
«…В общем, нет ни хлеба, ни золота. И нет возможности платить по кредитам. А новых ждать неоткуда. Потрясающим сюрпризом для меня это не явилось, и все же до прихода в правительство оставались какие-то иллюзии, надежды, что, может, дела чуть лучше, чем кажется, что есть тайные, подкожные резервы. Но нет, ничего нет!
Знаете, как бывает, когда видишь кошмарный сон? Конечно, страшно, но где-то в подсознании теплится надежда: ничего, стоит сделать усилие, проснуться, и ужасы исчезнут… А здесь делаешь это чертово усилие, открываешь глаза, а кошмар – вот он, рядом».
Засыпаешь – кошмар. Просыпаешься – кошмар.
Неоднократно, конечно, Гайдар ночевал на работе в эти месяцы. Вставал с больной головой. Пришпоривал себя крепким чаем, чтобы мобилизовать последние ресурсы организма. Сын Петр до сих пор считает, что разлад в организме отца начался именно с этого жуткого для него 1992 года.
Тут ведь какое дело – кому война, кому мать родна. Для характера другого человека, для личности другого типа – этот экстрим, может быть, и пошел бы в плюс. Егору с его болезненной пунктуальностью и ответственностью, с его психологическим типом – такая жизнь давалась нелегко.
Если говорить совсем коротко, Гайдар в ноябре 1991 года увидел, что в его распоряжении нет главного – государства как такового.
А точнее, у него были лишь остатки Советского государства.
Потеря управления – в условиях проведения такой огромной реформы – это самая главная, самая невыносимая проблема.
Давайте посмотрим, как все это происходило в реальности.
«Хорошо помню “захват” мной с Гайдаром Госплана, – пишет Андрей Нечаев. – Я тогда был худее килограммов на 15. Егор тоже был менее внушительным. Мне было 38 лет, Гайдару – 35. Явно несолидно выглядящие “без мундиров и погон”, в каких-то несерьезных курточках вошли в центральную дверь (тогда здание Госплана СССР находилось в Охотном Ряду, там, где теперь Государственная дума. – А. К., Б. М.). Правда, до этого позвонили начальству, предупредили о своем визите.
У нас даже правительственных удостоверений не было, только институтские. У Гайдара – указ российского президента, у меня – постановление, то самое, с “министром” с маленькой буквы, уже признанное нашим аппаратом как бы недействительным. Нас даже охрана на центральном входе Госплана пропустила с трудом. Мы показывали свои мандаты – вот, президент России назначил… Но в целом “проход через посты” состоялся, взашей нас не вытолкали, мы благополучно поднялись на 6-й этаж, где уже собралась коллегия.
Гайдар в тот день был настроен очень решительно, по-боевому, а говорить вступительную речь предстояло ему. Я, однако, настоял на “мирном подходе”, и в итоге наши выступления свелись к тому, что мы очень ценим Госплан, его специалистов (что было чистой правдой), мы понимаем значимость этого учреждения. И сейчас, когда создается новая Россия, начинаются подлинные реформы, мы хотим использовать этот богатейший потенциал, опыт, знание жизни и т. д. и зовем их работать на Россию. А с другой стороны, Союз в старой форме обречен, и Госплан тоже обречен. Поэтому, говорил я, приглашаю всех, кто готов трудиться на благо новой России, идти ко мне, и не готов нести ответственности за дальнейшую судьбу и карьеру тех, кто не придет. Речи наши были, видимо, достаточно отрывистыми и сумбурными, но суть мы изложили достаточно четко и ясно. Вопросов к нам не последовало, но было видно, что пищи для размышлений у людей уже хватает.
К моменту нашего появления коллектив Госплана был не только морально подавлен, но и как бы “выбит” из профессиональной колеи. По инерции машина работала, десятилетиями отлаживавшиеся колесики госплановского механизма работали. Сотрудники бесконечно обсуждали “план-прогноз” на 1992 год, который в сложившейся к этому моменту ситуации имел просто нулевой смысл. Они, однако, занимались этим вполне серьезно, почти истово. Даже после того, как пришел я, было объявлено о реформе в России, когда все поняли, что Союз распался, они продолжали обсуждать этот “прогноз”, составленный по старым меркам. Понятно, что людям нужно было чем-то заняться, они маялись от безделья. Помню первое, поразившее меня, чисто внешнее, зрительное впечатление, когда я прошел по этим мрачным коридорам: какой-то мерцающий полусвет, ощущение чего-то вымершего и сильный запах “имбирной” настойки…»