Поэтому учителя некоторое время – самые трудные первые годы, 91-й, 92-й, 93-й – получали доплату в конвертах за эту самую аренду. И плюс продуктовые наборы от баптистов. И знаете, это было очень даже большим подспорьем. Ну, потом Центральный административный округ вмешался и сказал, что никакая самостоятельная аренда в школе невозможна. И года с 93-го эта лафа кончилась. Но… мы начали подрабатывать по-другому. Уже тогда можно было репетиторствовать. Мы никому эти услуги не навязывали, родители сами нас просили, подготовить детей к экзаменам, подтянуть по тому или иному предмету. Упрашивали, умоляли. Уже тогда контингент в школе стал меняться. Помимо детей офицеров – слушателей военной академии, которая находилась напротив школы, и жителей огромных коммуналок, которых было хоть отбавляй и в районе Покровского бульвара, и Хитровки, – появились новые жители. Они стали расселять эти коммуналки. У них были деньги. Это были разные люди, очень состоятельные порой, но знаете, отношение их к школе и учителям было, как правило, очень человеческим. Помню, как наша учительница ездила на дачу к девочке, так у ее родителей на этой даче была даже вертолетная площадка. Но когда у этой учительницы кто-то в семье заболел, эти родители в лепешку расшиблись, носились по городу и срочно достали в той Москве очень нужное лекарство. Люди как-то помогали друг другу, да.
Но что самое главное – в 90-е в школе была свобода. Свобода преподавания, творчества. Мы учредили в школе Покровскую классическую гимназию. Учителя писали авторские курсы, писали свои авторские учебные пособия. Можно было варьировать программу, выбирать учебники, самому их писать. Было два спецкласса, математический и биологический (чего раньше нам не разрешали). Мы пригласили в школу из Большого театра преподавателей, у нас был даже балетный класс. Стояли в зале станки балетные, зеркала во всю стену повесили. Вместе с соседним Институтом электронного машиностроения мы задумали эксперимент – из спецкласса дети поступали в институт без экзаменов, только сдав на “отлично” школьные экзамены по математике и физике. Одновременно мы задумали устроить полный цикл – прогимназию в соседнем детском садике, в Морозовском особняке, школу и институт объединить в один образовательный комплекс. Шикарные были планы. К сожалению, МИЭМ потом переехал, детский садик закрыли и купили его здание. А потом уже опять наступила эпоха формализма и бюрократизма в школе. Все эксперименты закончились».
Леонид Кацва работал в 43-й московской школе учителем истории. Он вспоминает: «Закон о реформе образования, принятый в 1992–1993 годах, позволял учителю, и это самое главное, выбирать между разными программами и разными учебниками… Конечно, первая революция в школе случилась еще раньше, при Горбачеве. Я помню, что для меня она началась с лекции, прочитанной мною для учеников и коллег, об итогах коллективизации. То, что в школе можно говорить такое, вызвало потрясение и у меня самого, и у ребят, а мои коллеги спрашивали: стоит ли так резко рвать с прошлым, не вызовет ли это у ребят слишком сильный шок? Ну и когда мы смогли организовать в школе гимназию, отбирать учеников на конкурсной основе в профильные классы – это тоже была революция».
Именно в эти, 90-е годы Леонид Кацва написал в соавторстве альтернативный учебник истории, который стал известен всей стране. Несмотря на низкий уровень доходов, это были для него важные времена. Если говорить точнее – это были времена интеллектуального, профессионального прорыва.
В довольно любопытных выражениях оценивают начало 90-х представители новых, только что появившихся профессий.
Михаил Хлебородов снимал первые в СССР музыкальные клипы. Клип Богдана Титомира снимали в фабричном помещении возле Белого дома сразу после того, как разобрали баррикады в августе 1991-го. Про 90-е он вспоминает так:
«У нас тогда еще не было никаких позиций, один бешеный энтузиазм… У нас ощущение свободы совпало с ощущением молодости и всесилия. Это видно в клипах, мы горели, мы себя тратили. Мы сами рисовали все, не было художников, не было ничего».