Читаешь его слова, и возникает недоумение: откуда взялась эта сталь в голосе, это хладнокровие?
Да, несколько дней съезда многому его научили. Может быть, главному – в таких схватках нужно отвечать ударом на удар.
Но вот умению закулисной игры, стратегии компромиссов, нет, не научили. Дипломатом, «политиком» в узком прикладном смысле он так и не стал.
Однако этот Шестой съезд в его судьбе – конечно, исторический. Впервые публично прозвучали слова об отставке правительства – и не только с той, оппозиционной стороны. Но и из его собственных уст.
Когда Шестой съезд принял постановление – в первой редакции оно было абсолютно однозначным, немедленная отставка, во второй редакции им уже «давали время» и «требовали внести немедленные коррективы», – Гайдар и его команда собрались в кулуарах зала заседаний.
Александр Шохин рассказывал об этом так (в беседе с Альфредом Кохом и Петром Авеном):
«Могу точно сказать, что ситуация изменилась, когда мы весной 1992 года подавали в отставку на съезде, когда нас обидел Хасбулатов… Посмотрите подробнее хронику этого события, когда Бурбулис дает команду, все встают и уходят. Замедленную съемку если сделаете, то увидите, что сразу после слов Хасбулатова («ребята растерялись». – А. К., Б. М.) я начинаю собирать портфель. У меня бумаг было много. После этого Гена дает команду. Я к тому времени уже собрал портфель.
– Ты просто начал собирать портфель, это не связано с хамством Хасбулатова.
Нет, связано, потому что подумал: будет какое-то хамло нас костерить! Так вот, когда мы весной 1992-го подавали в отставку – это уже другая ситуация… В ноябре 1991 года мы были уверены, что мы правительство камикадзе. А уже в апреле 1992-го, когда мы дружно подавали в отставку, в реальности никто не хотел уходить. Единственный человек, который все серьезно воспринимал, – покойный Титкин (министр промышленности. – А. К., Б. М.): “Ребята, нет, я в отставку не собираюсь”. Никто не собирался в отставку! Это был механизм политического давления на съезд, а он единственный, кто испугался».
Да, механизм давления. Но так ли это воспринимал сам Гайдар?
«…Все громче и громче звучат требования внести в повестку дня вопрос о доверии правительству, – писал он, – отправить его в отставку. Председательствующий Р. Хасбулатов, умело дирижируя Съездом, ведет с помощью его тысячеголосья свою симфонию. Вопрос о доверии в повестку не включает, но делает все возможное, чтобы критика, даже самая демагогическая, постоянно звучала. Судя по всему, он еще не готов к прямой конфронтации с президентом и еще не считает, что настал момент свалить правительство реформ, но хочет, чтобы оно вышло со Съезда предельно ослабленным, деморализованным, покорным Верховному Совету, точнее, лично ему – Хасбулатову. В этом желании напугать, но пока не убивать, кроется его слабость.
Президент после первого дня на Съезд не ходит, как бы дистанцируясь и от формально возглавляемого им правительства, и от депутатского большинства. У некоторых моих коллег настроение, близкое к паническому. И есть от чего: сейчас нас свяжут по рукам и ногам невыполнимыми съездовскими решениями так, что мы не сможем и шелохнуться.
Угроза, бесспорно, реальная. Здесь же, в Зимнем саду Кремля, собираю правительство на срочное заседание. Предлагаю не ждать пассивно развития событий, а самим предельно обострить ситуацию, чтобы скрытая двойственность позиции Съезда стала абсолютно ясной, и тем самым поставить депутатов перед необходимостью однозначного выбора. После короткого обсуждения предложение членами кабинета принято».
Механизм давления? Возможно.
Но в интерпретации Гайдара звучит и совсем другое: обострение, вызов.
Поединок.
Другие члены правительства, правда, вспоминали об этом несколько иначе.
Петр Авен: «В этот период я ежедневно видел Гайдара и могу сказать, что Егор очень расстраивался. И потом в какой-то момент, когда мы поняли, что вот так нас сдают, мы неожиданно подали в отставку. У меня есть своя версия, как и когда мы так решили. Но самое главное в этой истории было то, что мы о готовящейся отставке не предупредили Геннадия Эдуардовича (Бурбулиса. – А. К., Б. М.), который практически являлся нашим начальником и отцом команды Гайдара. Я думаю, это было серьезной неожиданностью для Бориса Николаевича.
Это был единственный случай, когда мы подали свой голос так решительно. И вся эта история связана с тем, что Ельцин был готов снять нас под давлением, – это была первая трещина между нами и Ельциным. Мы поняли, что мы не одно целое. Для меня это был очень важный урок».