…В 90-е существовало два союза российских писателей и, наверное, три или четыре академии наук.
Обществом овладел некий вирус, но был ли он неизбежен? И самое главное, благотворен?
Да, общество перестало быть монолитом. Все «советское» раскалывалось, размывалось, расслаивалось. Нормальный плюрализм мнений (нормальный именно для развитой демократии) предполагал, что вскоре появится множество носителей разных идей, и все они будут сражаться за свой независимый, уникальный путь.
С другой стороны, как тут не вспомнить слова (мы их уже цитировали) художественного куратора Виктора Мизиано: «…Не было осознанного, артикулированного, внутреннего понимания своих прав, а вместо этого было ощущение какой-то звонкой пустоты, в которой ты оказался без каких бы то ни было предустановленных ценностных ориентиров. Их приходилось выдумывать на ходу. Эти ценности и ориентиры были тогда индивидуальным выбором каждого».
Но этот «индивидуальный выбор каждого» далеко не всегда совпадал с потребностями общества, с его повесткой и задачами.
Выталкивая друг друга из той или иной ниши, или пытаясь заново обустроить свою, общественные деятели, политики, журналисты, творческая интеллигенция незаметно девальвировали что-то очень важное. Подвергали ползучей инфляции то, что было вообще-то важным – свою общественную или нравственную идею. Свою главную платформу.
Все они незаметно теряли необходимые ограничения, «обручи», интуитивно понятные рамки своей свободы. И выходили куда-то в ледяной космос безграничного выбора.
В эпоху открывшихся возможностей никто не хотел уступать «командные высоты», утрачивать позиции. Начиналась борьба самолюбий и характеров. А ведь в такие исторические моменты как раз необходимы четкие критерии для политического поведения. А может быть, и личные жертвы – например, ради общего дела можно наступить на горло своим амбициям. От участников процесса другие участники разъяренно требовали именно этого: самоограничений и внятных критериев – с какой стати те, а не эти оказались у руля? Почему они, а не мы?
Особенно большую ярость вызывала группа молодых экономистов под руководством Гайдара – с чего вдруг им, никому не известным молодым людям, президент доверил главную задачу: проводить экономические реформы; почему он позволяет им тратить с таким трудом заработанный всеми демократами политический ресурс?
И ополчились на Гайдара отнюдь не только коммунисты. Тяжелой критике подвергался он и со стороны статусных демократов горбачевского периода, лидеров общественного мнения, таких как первый демократически избранный мэр Москвы Гавриил Попов (которому, как мы помним, не нашлось места в гайдаровском правительстве), мэр Петербурга Анатолий Собчак, «прораб перестройки» Николай Травкин или символ граждански активной интеллигенции Юрий Афанасьев.
Но особенно болезненно ощущался раскол в высших эшелонах власти. Еще совсем недавно, в августе 1991 года, вице-президент Руцкой с автоматом наперевес организовывал народную самооборону вокруг Белого дома, потом, рискуя жизнью, летал с отрядом автоматчиков за Горбачевым в Форос.
Еще недавно Хасбулатов всюду сопровождал Ельцина и стоял от него строго по правую руку на митингах (где снайпер легко мог снять обоих с балкона Белого дома).
И вот не прошло и года, как те же самые люди уже практически открыто ненавидели президента, пытаясь законодательно ограничить его власть. Они упрекали Ельцина, Гайдара и его министров в тирании, пытаясь унизить их перед всей страной.
Именно эта девальвация общих ценностей, общего для демократов морального кодекса была, возможно, одной из самых печальных черт того времени.
Печальных – но, скорее всего, неизбежных.
«Силы, пришедшие к власти на волне широкого единства и передовой для старого режима идеологии, – писал Владимир Мау, – так до конца и не могут освободиться от иллюзии, что они и только они способны выражать интересы всего общества. Но того общества, интересы которого они стремятся выражать, уже не существует. Друг другу противостоят два враждебных, диаметрально противоположных лагеря… Именно результат столкновения между этими двумя лагерями и определяет дальнейший ход революции. Победа радикалов означает переход революции на новую фазу».
День 3 октября 1993 года Маша, жена Егора Гайдара, встретила на госдаче – в «Архангельском» по Калужской дороге.
Была неплохая погода. Да и вообще она с детьми все больше времени старалась проводить именно там, на свежем воздухе. День, начинавшийся как обычный выходной, закончился довольно страшно. Как и все москвичи, Маша пыталась понять, что происходит, смотрела телевизор, слушала радио.