Ельцин, однако, продолжал сопротивляться.
«Мы уже собрались уходить, – пишет Вячеслав Костиков, – когда нас (Ю. Батурина, Л. Пихою и меня) пригласили к президенту. Борис Николаевич сидел за столом с подготовленным проектом (указа о приостановлении амнистии. – А. К., Б. М.).
– Надо еще жестче, – отозвался президент. Смысл его высказываний состоял в том, чтобы “не размазывать ситуацию”, а “немедленно арестовать выпущенных по амнистии”. Он нажал на кнопку пульта и тут же при нас стал говорить с В. Ф. Ериным (министром внутренних дел. – А. К., Б. М.). “Нужно немедленно провести аресты. Вы знаете, кого”, – сказал он, не называя фамилий.
…Весь день мы ждали свидетельств того, что приказ Ельцина будет выполнен. Но время шло, а вестей не было».
И действительно, буквально за несколько часов позиция Бориса Николаевича изменилась. Впрочем, была ли она столь твердой изначально? Вот что пишут помощники первого президента в коллективном труде «Эпоха Ельцина».
Ельцин вызывает Георгия Сатарова, своего помощника:
«– Ну что там Дума?
– Готовят политическую амнистию, Борис Николаевич.
– Значит, будут всех этих выпускать из тюрьмы? Что мы можем сделать?
– По новой Конституции амнистия – исключительное полномочие Думы. Причем она принимает ее постановлением, значит, даже вето наложить нельзя.
– Ну что же. Будем жить по Конституции».
Гайдар, который еще несколько месяцев назад находился в эпицентре фактической гражданской войны, воспринял амнистию чрезвычайно близко к сердцу.
3 марта в «Известиях» он эмоционально объяснил свою позицию в статье «Кто уступает экстремизму, тот становится его жертвой». Акт освобождения он назвал амнистией «мятежу, огню, террору». Гайдар видел политическую логику в действиях сторонников амнистии: «…сегодня, пока политическое море не штормит, роль системной оппозиции не слишком заметна. А вот если удастся вызвать новые волны, раскачать лодку, то тогда те же коммунисты Зюганова могут оказаться “центром”, к которому вынуждена апеллировать и та, и другая стороны… Спровоцировать пожар, чтобы оказаться в роли пожарных».
Однако Ельцин, которому решение, как видим, далось очень нелегко, – опять просчитал все на несколько шагов вперед, и довольно точно. Политические репутации выпущенных из тюрьмы узников, как и предполагал Зюганов в разговоре с Рыбкиным, сгорели довольно быстро. Хасбулатов вернулся к преподаванию и вообще отказался от политической деятельности. Руцкой позднее избрался губернатором Курской области. Бывшие мятежники или расселись в Государственной думе, или ушли на пенсию или в бизнес. Громогласные националисты и сталинисты – Анпилов, Константинов, Баркашов, Макашов – растворились в тени времени. Забвение поглотило их сразу за порогом «Лефортово» и «Матросской Тишины».
Однако такой ситуация видится сейчас, через много лет. Тогда, в феврале 1994-го – сыром, черном, тревожном феврале, – все выглядело совершенно иначе. Никто не знал, как будут развиваться события, поведут ли узники «Лефортова» и «Матросской Тишины» вновь за собой на штурм Кремля новые толпы оголтелых сторонников или не поведут. Где больший риск – оставить их на свободе или снова заключить под стражу, пойдя на грандиозный, вплоть до роспуска, конфликт с Думой? Не было готовых ответов, шпаргалок, убедительных версий. Всё с чистого листа. Всё – с риском для государства. С огромным риском.
Однако именно в те тревожные дни Ельцин еще раз задумался о том, какую позицию ему следует занять в этой схватке. Как он должен себя вести по отношению к самым разным политическим силам и социальным группам? А итоги выборов дали ему понять, что общая картина – очень сложная.
Мы помним, что в более позднем (2007 года) интервью Альфреду Коху Гайдар говорил о том, что знал двух разных Ельциных: один человек был до событий 3–4 октября 1993 года, другой – после них. Он довольно прямо намекает здесь на то, что после кровавой драмы Ельцин изменился, пережив страшный шок.
Нет прямых свидетельств того, что эта идея Гайдара – целиком правильная, но то, что многое изменилось в 1994 году – да, совершенно очевидно и подтверждается разными деталями. Мирный переход от коммунизма к другой социальной системе, мирная победа над советской властью, с ее ЦК КПСС и КГБ, с ее чрезвычайными мерами и ГКЧП – была важнейшим завоеванием Бориса Николаевича. Конечно же, Ельцин поэтому тяжело переживал случившееся на улицах Москвы в октябре 1993-го. Конечно, не раз прокручивал в голове варианты – что можно было сделать по-другому, чтобы избежать этих смертей?