…Что уж говорить об искусстве, культуре, литературе! Тут была целая плеяда ярких кружков. Наверное, самый яркий и необычный сложился вокруг Ильи Кабакова, в его творческой мастерской на Сретенском бульваре, – туда входили еще молодые Дмитрий Пригов и Владимир Сорокин.
Кружки плодились и размножались. Их количество росло год от года. Дошло до того, что в конце 70-х и начале 80-х годов любой более или менее независимый, молодой и свободолюбивый преподаватель собирал у себя дома студентов, чтобы вместе с ними изучать «что-то альтернативное».
И – в отличие от кружков диссидентских – на них довольно редко обращал внимание КГБ. А если и обращал, то скорее с целью «профилактики», чем прямой репрессии. Люди, не выступающие прямо против советской власти, а лишь что-то «изучающие» и «обсуждающие», как казалось, не были так опасны для системы.
К тому же все они параллельно делали какую-то профессиональную карьеру, были вписаны в советский быт и социум. Пригов, например, работал в главном московском архитектурном управлении, Сорокин – редактором в комсомольском журнале «Смена». Оба получали зарплату, кормили свои семьи (а на что еще им было жить?), на то и был расчет, когда принималось решение о «вегетарианском» характере контроля над всеми ними – хотя, безусловно, все эти подозрительные кружки были на заметке у КГБ.
Важной чертой этого интеллектуального подполья, пышно расцветшей культуры неофициальных семинаров и лекций было не только их крайне быстрое распространение. Важно было еще и то, что все они были «междисциплинарными», то есть не останавливались на изучении какой-то одной дисциплины.
Приемы концептуального искусства переносились в поэзию. Математические модели – в литературоведение тартуской школы. Оккультизм и мистика – в изучение исторических закономерностей в южинском кружке. Уследить за этим полетом мысли «кураторам» из КГБ было не так уж просто. Может, еще и в этом была причина, что их до поры до времени не трогали. Они ведь не объявляют прямо войну против советской власти? Не ведут «антисоветскую агитацию»?
Пока трогать их не будем. Вот этим довольно сильно отличалась атмосфера в обществе от ситуации 60-х и даже ранних 70-х годов. «Кружковщина», по умолчанию, была разрешена.
Однако это – в Москве. Далеко не все так безоблачно и «по-вегетариански» было, например, в Ленинграде, в институте, в котором учился и где потом работал Анатолий Чубайс, – Инженерно-экономическом, на кафедре экономики исследований и разработок.
– Уже году в 1980-м, – вспоминает он, – образовался кружок, в котором мы изучали нэп (новую экономическую политику 20-х годов в СССР. – А. К., Б. М.). Мы начали с изучения того, что можно было найти в библиотеке: партийные документы, постановления, статьи в газетах. В кружке было три-четыре человека; мы встречались дома, в питерских коммуналках, читали доклады, что-то писали… Это продолжалось два-три года, затем по поведению начальства институтского я вдруг резко почувствовал, что кто-то настрочил на нас донос – в партком или в КГБ, не знаю. У меня есть подозрения, кто это сделал, я долго над этим думал и вычислил доносчика, но доказательств фактических нет… Короче, нам пришлось стать намного более осторожными.
Наверняка, до «неосторожных» студентов, друзей Толи Чубайса, дошла и книга Отто Лациса «Перелом» – в виде отрывков, цитат, а может быть, и полной рукописи.