Но почему именно это партийное постановление с зубодробительным названием вызвало их горячий спор?
Дело в том, что то был еще один, довольно запоздалый всплеск интереса к «рыночным методам» – интереса, так сказать, «сверху». То есть из Совета министров, из политбюро, из ЦК партии. Да-да. Именно оттуда идет эта очередная попытка совместить коня и трепетную лань – рыночные механизмы и социалистическое планирование. Попытка сделать неповоротливую, плохо растущую, страшно неэффективную советскую экономику чуть поприличнее, что ли. Хотя бы по статистическим показателям. Найти в ней новые «внутренние ресурсы». Найти ту самую «пружину», с помощью которой можно запустить процесс оздоровления – чтобы не было этого адского дефицита продовольствия на полках, диспропорций финансовой системы, вечного «долгостроя» с забытыми на годы котлованами строек, разрушенными стенами новых цехов и заводов, гниющими под дождем импортными станками, купленными за валюту, который объясняется гигантскими инвестициями в промышленность, никак не обоснованными экономически.
Но как именно это сделать?
Не помогает ни пресловутый «щекинский метод», ни «бригадный подряд», ни натужно внедряемый «хозрасчет» (сотни статей в «Правде» и «Известиях», тысячи статей в региональной партийной прессе, сотни и тысячи совещаний, призывов, постановлений, лозунгов, брошюрок, методичек, диссертаций и докладов – нет, не помогают, увы). Невозможно внедрить что-то «рыночное» в одном экономическом узле и не внедрять в другом. Потому что это общий, единый экономический механизм. Если на одной фабрике или в одной бригаде будут прилично зарабатывать и показывать хорошие результаты, а на другой – нет, это все кошкины слезы.
Однако эта эпоха недореформ все-таки родила одну очень важную вещь: «сверху вниз» был запущен сигнал.
Ищите! Изучайте!
Ищите новые методы, подходы, концепции, изучайте чужой опыт (стран социалистического блока), пишите статьи, книги – действуйте, работайте! Вон вас там сколько, в ваших этих НИИ.
Вот именно на таком фоне и родился ленинградский и московский кружок молодых экономистов. Кружок, впоследствии прославившийся в истории как «семинар на Змеиной горке», хотя проводились эти семинары в самых разных местах, очень часто дома, неформально и даже полуподпольно. Что не помешало этой самой спортбазе «Змеиная горка» войти в российскую историю и стать брендом кружка, который постепенно становился общим, московско-ленинградским.
Как же это было? Ну вот конкретно – как именно это происходило?
«Время было очень динамичное, – вспоминал позднее экономист Сергей Васильев. – Брежнев умер… “Гонку на лафетах” я предсказал лет за пять до ее начала. Было ясно, что генсеки будут меняться практически каждый год – просто по демографической структуре политбюро. И становилось очевидным, что открывается окно возможностей для реформ.
Как-то в мае 1983 года после очередного семинара Григорий Глазков попросил меня зайти на кафедру. Выяснилось, что с 1979 года существует тайная команда по подготовке концепции реформ в составе Чубайса, Ярмагаева и Глазкова. После полугодового наблюдения на семинарах они решили, что я заслуживаю доверия.
Возникла идея исследования реформ в соцстранах. Мы откопали замечательный венгерский журнал, который назывался “Acta Оeconomica”, издавался на английском языке и находился в свободном доступе… Например, в журнале печатались работы по начавшейся китайской реформе. Как и где еще мы могли их найти? Ни китайского ничего не было, ни американских журналов. Все, что касалось Китая, шло в спецхран.
В 1984 году наш семинар разделился. Сохранился широкий семинар молодых ученых. И выделился узкий семинар закрытой команды… Здесь уже обсуждали реальные проблемы без самоцензуры.
Правда, мест для встречи было мало. Пару раз мы собирались в комнате Глазкова в коммунальной квартире на Пушкинской, летом была возможность ездить на дачу моих родителей в садоводстве на 40-м километре Парголовского шоссе. Там мы пару раз принимали и москвичей.
Гриша Глазков, несмотря на наличие отдельной жилплощади, чаще жил у мамы на проспекте Ветеранов в соседнем со мной доме и нередко после семинаров зависал у меня на кухне глубоко за полночь – к неудовольствию моих родителей. Вообще в команде Глазков играл совершенно особую роль: используя свою склонность к психологии, он, как мне кажется, тщательно следил за внутренними напряжениями в команде и пытался по возможности их сглаживать. В конце концов, он бросил профессию экономиста и целиком отдался любимой специальности – психологии.