Кто бы мог подумать, что уже в 1988 году во время стажировки в Венгрии Чубайс лично познакомится с Корнаи, но еще раньше, в период работы над анализом опыта восточноевропейских реформ, с классиком встретится Гайдар. Сам Янош Корнаи вспоминал об этом так:
«Хорошо помню нашу первую личную встречу, задолго до краха советской империи. Он пришел ко мне в гостиницу, где я остановился в качестве участника международной конференции. В начале разговора Гайдар дал мне понять, что в гостинице не стоит обсуждать серьезные вопросы – он явно опасался прослушки. Прогуливаясь по парку, мы беседовали – очень искренне – о перспективах социализма. Он хорошо знал мои работы и не раз отмечал, что они существенно повлияли на его образ мыслей».
Тогда они отнюдь не воспринимали себя как обычный «ликбез». Каждое новое освоенное ими понятие из мировой экономической науки пытались применить к окружающей реальности. И именно эта «транскрипция» или «наложение» – одного на другое – и казалась им революцией.
И, наверное, не зря казалась.
Но давайте обратимся, как говорится, к первоисточнику. Вот как сам Гайдар отвечал в 2006 году на вопрос о научном кругозоре семинара на Змеиной горке, о том, что именно вовлекалось в качестве источника:
«То, что было доступно в советских научных библиотеках на русском и английском языках по экономике. Был гриф “для научных библиотек”. Кроме того, немало интересного было в спецхранах, правда в основном в Москве, в Питере с этим было сложнее. Стояла задача, которая не имела аналогий в мировой экономической истории. Кроме трудов по социалистической экономике Я. Корнаи, которые, на мой взгляд, были самыми сильными работами, описывающими реальные механизмы функционирования этих систем, обсуждали работы по нэпу. Аналогии предстоящих преобразований с переходом от военного коммунизма к рынку, при всем различии исходных условий, напрашивались. Упоминались работы по стабилизационным программам, по послевоенной стабилизации после Первой и Второй мировых войн. Работы, в которых анализировались либерально-ориентированные экономические реформы, типа тэтчеровских и рейгановских».
…Разумеется, невозможно себе представить, что они обсуждали программы, «типа тэтчеровских и рейгановских», программы «стабилизации после Первой и Второй мировой войн» на открытой части семинара. Тем более что на этот семинар приглашались совершенно незнакомые порой люди из республик СССР, из других городов. Да, конечно, они искали повсюду сильных молодых экономистов. Но обсуждать с ними программы «типа тэтчеровских и рейгановских»?! Ну конечно нет!
Таким образом встречались на «закрытой части семинара» в неурочное время, в столовой или в холле. Тем более что сами условия на спортбазе не предполагали роскошного отдыха в одиночестве или упоения медитацией. В столовой – котлета с компотом, из удовольствий разве что лыжи или сушки в буфете. Но, несмотря на спартанские условия, успевали много.
Вообще кружки, «кружковщина» той эпохи имели целый ряд видовых признаков. Они, разумеется, коснулись и кружка Гайдара. Хотя кружок этот был абсолютно «профессиональный», экономический, в нем наблюдались те же типологические черты, что и в любом московском или питерском кружке той эпохи, включая «театральные студии» или «клубы самодеятельной песни».
Главное, что отличало кружок 70-х или 80-х годов, – его закрытость и атмосфера, порожденная этой закрытостью. Не был исключением и кружок (вернее, кружки) Гайдара и Чубайса.
«Григория Глазкова мы заслали в Москву не для того, чтобы он всякими диссертациями и прочими глупостями занимался, – вспоминал впоследствии Анатолий Чубайс, – а для того, чтобы он попытался найти нормальных людей».
…Кстати, интересный термин: «нормальные люди». Что входило тогда в это понятие на языке кружковцев? Все ли они были «нормальными» с точки зрения обычного советского студента и вообще обычного человека?
Вспоминает Альфред Кох: «Миша Дмитриев меня однажды в начале 80-х привел на семинар, где выступал Ярмагаев. Там говорили об индийской философии джайнизма, о какой-то навороченной математике, об экономике и социальных реформах. У меня осталось от него впечатление какого-то чокнутого профессора, который так углубился в себя, что уже с трудом контактирует с внешним миром».