Муж ее, Самсон Вольфович Глязер, любил спорт, был тренером по фигурному катанию, причем успешным, написал несколько книг о спортивных и познавательных играх. Лия Лазаревна пережила его всего на несколько месяцев. Этот незаметный, тихий человек стал настоящей опорой для шумной, яркой и эмоциональной женщины. Далекий от политики и идеологии, любивший жизнь, он достался ей в награду после всего пережитого: ее первый муж, Аркадий Гайдар, погиб на войне; второй, Израиль Разин, известный журналист и редактор, был расстрелян, сама она после его расстрела еще два года провела в лагерях. Во время войны Лия Лазаревна работала во фронтовой газете, после войны и пришла на киностудию.
Они с мужем были настоящими людьми 30-х годов, хорошо понимавшими советскую власть, искренне верившими в ее идеалы, в ее иллюзии, и в то же время прекрасно знавшими – и на своей собственной шкуре пережившими – цену ее трескучим лозунгам, ее свинцовым привычкам, ее каждодневному будничному предательству и доносительству, которое официально поощрялось.
…Словом, когда бабушка Лия умерла, эпоха кончилась.
Квартира опустела. Так кончался для Егора 1985 год. И начинался новый – 1986-й.
По умолчанию считается, что новая «оттепель» началась сразу же с приходом Горбачева в марте – апреле 1985 года. Но это, конечно, совсем не так. Все было по-прежнему – и политика, и экономика.
Продолжались при Горбачеве и политические репрессии, пусть точечные, но довольно жесткие и порой иезуитские, свойственные брежневской и андроповской эпохам. В Горьком продолжали гноить Сахарова, в особых «политических» зонах – травить Григорьянца и Марченко, диссидентов поздней советской эпохи.
Но главное – Гайдар и его друзья были окружены той языковой средой, продраться сквозь которую было совершенно невозможно. Внутри кружка был один язык, насыщенный новыми словами, понятиями, категориями, снаружи – старые, заржавевшие слова скрежетали, нанизанные на прежние заржавевшие конструкции.
Сам язык не позволял мыслям вырваться на свободу. И это при том, что в эпоху «Змеиной горки» Гайдар, Чубайс и другие вовсе не относили себя к сторонникам резких и решительных изменений. Напротив…
До крутого поворота оставались какие-то месяцы. Но они этого пока не ощущали.
Глава четвертая. Коллективный Сахаров
В декабре 1986 года из ссылки был возвращен академик Андрей Дмитриевич Сахаров.
Вот как сам он описывал эти события в своих мемуарах:
«15 декабря исполнилось 25 лет со дня смерти папы. Вечером мы с Люсей, как обычно, смотрели телевизор, сидя рядом в креслах. Люся что-то штопала. В 10 или 10.30 неожиданный звонок в дверь. Для почты слишком поздно, а больше никто к нам не ходит. Может, обыск? Это были два монтера-электрика, с ними гебист. “Приказано поставить вам телефон”. (У нас возникла мысль, что это какая-то провокация; может, надо отказаться? Но мы промолчали.) Монтеры сделали “перекидку”. Перед уходом гебист сказал: “Завтра около 10 вам позвонят”.
Мы с Люсей строили всякие предположения, что бы это могло быть. Может, попытка взять интервью для газеты?..
До 3 часов дня 16 декабря мы сидели, ждали звонка. Я уже собирался уйти из дома за хлебом. Далее – на основе записи из моего дневника, с некоторыми комментариями.
В три часа позвонили. Я взял трубку. Женский голос: “С вами будет говорить Михаил Сергеевич”. – “Я слушаю”. (Люсе: “Это Горбачев”. Она открыла дверь в коридор, где происходил обычный “клуб” около милиционера, и крикнула: “Тише, звонит Горбачев”. В коридоре замолчали.) “Здравствуйте, это говорит Горбачев”. – “Здравствуйте, я вас слушаю”. – “Я получил ваше письмо, мы его рассмотрели, посоветовались”. Я не помню точных слов Горбачева, с кем посоветовались, но не поименно, и без указаний, в какой инстанции. “Вы получите возможность вернуться в Москву, Указ Президиума Верховного Совета будет отменен… Принято также решение относительно Елены Боннэр”. Я – резко: “Это моя жена!” Эта моя реплика была эмоциональной реакцией не столько на неправильное произношение фамилии Боннэр (с ударением на последнем слоге), сколько, главным образом, на почувствованный мной оттенок предвзятого отношения к моей жене. Я доволен своей репликой! Горбачев: “Вы сможете вернуться в Москву. Квартира в Москве у вас есть. В ближайшее время к вам приедет Марчук (президент Академии наук СССР. – А. К., Б. М.). Возвращайтесь к патриотическим делам!” Я сказал: “Я благодарен вам! Но несколько дней назад в тюрьме убит мой друг Марченко. Он был первым в списке в письме, которое я вам послал. Это было письмо с просьбой об освобождении узников совести – людей, репрессированных за убеждения”».