Практически весь список – это авторы или произведения, которые никак не могли бы просочиться сквозь цензуру еще год или полтора назад», – пишет Глотов.
В этом списке Глотова – и выдающиеся писатели, и видные деятели культуры, и имена, ныне уже забытые. Но все они – по-разному – вносили свой неоценимый вклад в «разрыв шаблона».
Среди этого списка «огоньковских бомб» есть, конечно, свои фавориты 1987–1989 годов. Это и интервью со вдовой Бухарина Анной Лариной – в нем «буржуазный оппортунист», «троцкист», «немецкий шпион», «бешеная собака мирового империализма» (по мнению сталинских прокуроров и советских газет) предстал живым человеком, безмерно страдающим и честным, а не сухой строчкой в школьном учебнике.
Это и «Ждановская жидкость» Юрия Карякина, где на примере А. А. Жданова, автора и вдохновителя партийного «постановления» 1946 года, вычеркнувшего из литературы почти на 20 лет Ахматову и Зощенко, автор показал, как работает гремучая смесь лжи, навета, ненависти, обрушенной с высокой трибуны.
Это авторская рубрика Виталия Шенталинского, где он – благодаря раскрывшимся архивам КГБ – воспроизводил дословно телефонные разговоры Сталина с Булгаковым и Пастернаком, искал «вещественные доказательства» того, как ломал вождь судьбы Ахматовой, Мандельштама и многих других.
Это, наконец, статья о современной партийной номенклатуре следователей Гдляна и Иванова, которая взорвала атмосферу в чинном зале ХIХ партконференции.
То, что случилось в «Огоньке», можно обозначить всего лишь двумя короткими словами – не так!
Все было не так! Все выглядело не так! Все нужно рассматривать иначе, под другим углом, в иной оптике, в другом свете и под другой призмой!
Как рассматривать, как об этом думать – еще до конца не было понятно, но понятно было одно – не так!
Подшивка «Огонька» 1988 года. Вроде бы еще вполне советский журнал. Но уже кипят нешуточные страсти между «охранителями» и борцами за горбачевскую гласность в литературе и культуре.
А в седьмом номере, в феврале, появляется очерк Анатолия Головкова «Не отрекаясь от себя» о Валентине Пикиной, ленинградской девушке 30-х годов, сотруднице обкома комсомола, вполне себе советском человеке, прошедшей через сталинские лагеря. Попала она в ГУЛАГ по так называемому «комсомольскому делу», сфабрикованному против первого секретаря ЦК ВЛКСМ Косарева и многих его коллег в разных городах. Перенесла изнурительные допросы, мучения, годы лагерей.
Кончается статья Головкова так:
«…Канули тени мучителей, доносчиков и палачей. Хочется поскорее захлопнуть вслед могильные плиты, развеять прах, но так чтоб не попал на подходящую почву: не ровен час, полезут новые всходы… Как надеялись они, как грозили, будучи при власти, что жертвы их останутся в нашей памяти лишь как “враги партии и народа”».
Как и многие другие тексты «Огонька» – эта статья производила на читателей оглушительное впечатление. И не только фактурой.
Оглушителен, главным образом, сам язык автора статьи – «канули тени… захлопнуть вслед могильные плиты… мучители, палачи…». Используя понятную каждому советскому человеку гуманистическую лексику – публицист «Огонька» переворачивает саму картину мира, сами основы мироздания – вот что творили с простыми советскими людьми (в данном случае комсомольцами) эти самые «палачи, доносчики и мучители».
Мир – в том числе мир советской истории – перестает быть для читателя бесконфликтным, гладким, затверженным назубок. В нем обнажаются давно скрытые противоречия, трещины, зияющие ямы.
Если вы посмотрите программу «Время», откроете советские газеты того самого 88-го года (в том числе «Известия», «Комсомолку», «Правду», куда еще через два года уйдет Егор Гайдар), вы поразитесь обилию там официоза, прежней партийной заказухи, суконного «авторитетного» стиля. Но это лишь внешняя корка, заскорузлая и отвердевшая от долгого употребления – там, внутри, под этой коркой уже шевелится «ядро», огнедышащая лава нового, демократического языка. В том же 14-м номере 1988 года журнал публикует отрывок из романа Владимира Набокова «Другие берега». Гимн похороненной большевиками жизни. То, что было известно лишь узкому кругу литературоведов – что существует великий русский писатель, абсолютно незнакомый советскому читателю – тоже стало общим достоянием, завоеванием гласности. Так же как и постоянный вопрос – а почему мы об этом ничего не знали раньше?