Здесь тихо и тревожно. На темном песке белеет выброшенный водой мусор, пахнет гнилью. Здесь – на берегу, где никого нет. Егор в замешательстве оглядывается: узкая полоса песка заканчивается, склон круто поднимается вверх. Не склон – обрыв. В вышине грязными клочьями расползается туман.
Издалека доносится слабый плеск весел. Отсюда почти ничего не разобрать, согбенная фигура лодочника еле различима в тусклом свете звезд.
– Грека-а! – кричит Егор, приставив ладони ко рту. – Помоги мне! Пожалуйста!
Крик глохнет, вязнет в тумане. Здесь нет даже эха.
– Грека! – неуверенно зовет Егор.
Человек не оборачивается. На миг вынырнув из-за туч, луна скупо очерчивает его силуэт – силуэт дряхлого старика.
– …ро-он, – откликается река вместо эха.
В лодке за камышами горбится тень. Кряхтит. Сморкается.
– Сдохнем. Оба, – слышит Егор. – Ты не понимаешь. Я ведь не он.
– …х-ха, – издевательски шепчет река.
Егор открывает глаза. Они с Грекой сидят на кухне и смотрят друг на друга в упор.
– Плату хотел вернуть, – словно извиняясь, говорит Грека. – Лучше уж бессонница.
За окном на крыше сарая чирикают воробьи. Воробьям все равно.Очнувшись за секунду до звонка, Егор обвел комнату мутным взглядом, силясь понять, что его разбудило. И машинально, едва будильник напрягся, готовый поднять трезвон, прихлопнул кнопку.
Сквозь неплотно задернутые шторы виднелось серое предрассветное небо; стрелки на часах показывали пять. Во сколько он лег – в два, раньше? А этот где, Вальдемар? Надо было вытурить двойника взашей, набить морду и пинками с лестницы, пинками! Чтоб не перекладывал, гад, свои проблемы на чужие плечи. Сволочь какая. Из-за него все.
Вот же бред, пропади оно пропадом! То есть они. И псих, и Браславский, и – как его? – Грека. Или грек? Как будто нормальных имен нет, то Вальдемар, то Грека, то Стах. Браславский точно свихнулся. Окосел, поди, без закуски, наплел с три короба. Причем врал складно, напористо. Мол, есть человек, человечище! Цены не имеет! Талант у него. Проси, в ноги падай! Переждешь беду, спасешься. Спрячут, говоришь, куда? Не дошло еще? Перевезут тебя. И на ухо, шепотом: в мертвые определят, на время. За рекой время быстрее идет. Сутки-вторые, ну, третьи для надёжности. Когда вернёшься, охотников и след простынет. Мстить некому, конец проклятию.
Нетвердым шагом Егор побрел в ванную. Ледяная вода отрезвила, но вопросы остались. И в первую очередь вопрос веры сказанному. Ладно, он поверил в угрозу, он, чего уж скрывать, не на шутку испуган и не знает, что предпринять, как выкарабкаться из ловушки обстоятельств. Однако совет Браславского категорически не вяжется со здравым смыслом. Впрочем, тот давно капитулировал под натиском дьявольщины, выбросил белый флаг и сдался на милость победителя. Почему же вопреки совету он не спешит в захолустную дыру, где живет пресловутый лодочник? Будильник завел? Поднялся? Вперед, на вокзал! Наверно, есть порог, за которым очень трудно, практически невозможно убедить человека. Пусть охотники, пусть родовое проклятие, призраки, месть. Пускай! Но Грека? Грека-то из дурацкого стишка каким боком?!
Отражение в зеркале буравило Егора красными невыспавшимися глазами.
– Ехал Грека, – промычал Егор, не разжимая губ, и саданул по зеркалу кулаком.
Бардак на кухне был умеренным: грязная посуда, мусор, опрокинутая бутылка, водочная лужица на столе. Хорошо, никто из них не курил. Табачную вонь Егор терпеть не мог, хотя иногда закуривал спьяну, а потом с квадратной головой и ощущением помойки во рту недоумевал – как его угораздило? Баюкая ушибленную руку – зеркало, как ни странно, не разбилось, только пошло трещинами, – Егор включил чайник. Плеснул заварки в чистую, найденную в буфете чашку; пить чай в общем-то не хотелось, хотелось спать.
Взгляд случайно упал за окно, и Егор едва не пролил заварку мимо. Напротив располагалась автомойка, огороженная хлипким заборчиком. Автомойка не работала уже год; на заброшенной территории шныряли собаки, бомжи облюбовали ее для ночлега. То, что увидел Егор, вряд ли бы удивило кого-то из соседей. Ну, еще один бомж. Подумаешь.
Вдоль забора, вытягивая шею, крался давешний псих. На голой спине отчетливо выпирали худые лопатки, футболку псих держал в руках. Предметом его охоты был голубь. Поглощенный чисткой перьев голубь и не подозревал об опасности. Чокнутый метко швырнул футболку, и та накрыла добычу ловчей сетью. Голубь забарахтался, курлыча.