Эхнатон
Вот уже несколько часов юный царь восседал на троне в пустом зале своего дворца. Сгущавшийся полумрак, нагнетаемый маревом летнего вечера, пронзали острые кинжалы пламени, вспыхивавшего в больших чашах с маслом. Он облокотился на резные поручни; взгляд его был устремлен в бесконечность, исчезавшую в темноте огромного зала. Молодой человек в гордом одиночестве погружался в раздумья. Он подпирал худой рукой с длинными пальцами, закованной в золотые браслеты, подбородок, заросший ещё редкой мальчишеской щетиной.
Он снова думал о родовом имени, завещанном умирающим отцом, которое совершенно не подходило его характеру и политической деятельности. Аменхетеп... Амон доволен... Уже пять лет оно бесило его! Лучше он был бы Тотмес, как дед по линии отца... Это имя точнее отражало его острый ум и творческую личность. Но кто будет слушать глупого мальчишку, каким он всегда был в глазах родителей? Он ничего не мог изменить – корона Обеих Земель была надета на голову пятнадцатилетнего царя с тронным именем Аменхетеп. Молодой Владыка в первый же день своего правления запретил сановникам обращаться к себе официально – только по титулу или "хека нефер", хотя они постоянно нарушали его запрет, вызывая приступы неконтролируемого гнева.
Фараон тяжело вздохнул, вытянул левую руку и начертал в воздухе иероглифы желанного нового имени. Ещё одно неосуществимое желание, хотя в двадцать лет можно было помечтать о несбыточном.
Его взгляд привлекло яркое пламя, и мысли тотчас переключились с личных проблем на государственные. Аменхетеп не был чистокровным египтянином царских кровей. Бабка – митаннийская принцесса, дед – высокородный семит оставили свой неизгладимый след на внешности царя. Однако, это ни капли не умаляло его любви к родной стране, которую он перед лицом Амона поклялся защищать от врагов. За пределами границ было спокойно: его предшественники мудро позаботились о мире на многие десятилетия выгодными браками, а не уничтожением свободолюбивых правителей. Но Аменхетепа пугал пришлый немногочисленный народ, расплодившийся внутри страны еще при отце и деде, а, точнее, их вера только в одного бога. Царь прекрасно понимал, что люди, объединённые религией, способны на всё. Эти чужаки, евреи, сами по себе были безобидны: они сторонились египтян, болтали на своём языке, вступали в брак только друг с другом. Но их бог... В его сторону стали поворачивать головы не только бедняки, земледельцы, но и фиванская знать. Для них сейчас это было мимолетным увлечением, но кто, как не Аменхетеп, знал, насколько прихоть может перевернуть жизнь и стать её смыслом. Он боялся. Боялся бунта... Но не евреев – его армия истребила бы недовольных за несколько дней. Жрецы и знать, сеющие смуту в толпах простолюдинов, – вот кто мог стать его самым серьезным оппонентом.
– Мой сын снова не спит... – властный голос Тиа пробежал холодом по спине царя, отрывая от раздумий.
– Мне надо подумать, – безразлично ответил Аменхетеп, поворачиваясь в её сторону. – Я уже не маленький, чтобы ты так опекала меня.
– Ребёнок для матери всегда останется ребёнком, даже если он будет взрослым и восседать на троне, – сменив тон на заботливый родительский, она провела сухой ладонью по его обнаженному плечу. – Мы так редко стали видеться. Что тебя тревожит?
– Ничего...
– Я была хорошим советником для твоего отца. Доверься мне. Может, совет матери будет полезен?
Молодой человек сжал кулаки. Он не любил, когда к нему лезли с мудрыми наставлениями, но объявить войну мудрой Тиа неосторожным словом было страшнее, чем унизить царя далекой страны с режущим ухо названием, которое он никак не мог запомнить.
– Да, мне нужен твой совет, – покорно произнёс Аменхетеп. – Я боюсь... – и запнулся.
– Ты? – растерялась Тиа. Она всегда знала сына как бесстрашного мальчишку, бунтаря, наглеца, всегда дерзившего отцу. Но сейчас он вёл себя как напуганный щенок. – Какой человек...
– Это не человек. Людей я не боюсь! – он сильнее сжал кулаки, пытаясь справиться с нарастающей тревогой. – Это бог. Еврейский бог.
– Ты такой же богобоязненный, как и твой отец, – улыбнулась царица, откидывая рукой назад до сих пор темно-коричневые, немного вьющиеся длинные волосы.
– А ты? Ты так же с благоговением склоняешь колени перед Амоном!
– Но я знаю, что он всего лишь плод человеческой фантазии, как и Осирис, Исида или Ра. У моего отца были другие боги, но он принял веру моей матери. Послушай! Человек может верить во что угодно и кого угодно, потому что не может объяснить мир, в котором живет. Я не знаю, почему река разливается каждый год по-разному, но легче задабривать подношениями несуществующего Хапи, чем искать истину.