Майк неправильно понял документ, который видел у нее на столе. Ее просьбу об отмене усыновления одобрили и прислали соответствующие бумаги, но чтобы они вступили в силу, нужна была ее подпись, а она подписывать не собиралась. Когда Майк заговорил с ней в библиотеке, его любовь к брату нашла отклик в ее сердце. Бумагу эту она торжественно сожгла в камине на следующий день после того, как Майк упал с дерева; по счастью, он не покалечился, только дух из него вышибло знатно.
Майк, Фрэнки, мистер и миссис Поттер, Тетечка и мистер Говард — братья до сих пор не называли его иначе, даже после того как они с Тетечкой поженились, — все переехали в его дом на углу. С Майком и Фрэнки случилось все самое хорошее, а совсем не плохое.
Майка приняли в оркестр Хокси, и целый год мистер Поттер с удовольствием обучал его игре на губной гармошке. Потом уже Майк начал все свое время отдавать фортепиано и стал подумывать об уходе из оркестра. Как-то одна из добровольных помощниц воззвала к участникам оркестра с просьбой сдавать старые музыкальные инструменты, чтобы их отправлять бедным детям, для кого это, быть может, единственная возможность заниматься музыкой.
Майк тогда испытал странное чувство, как будто он должен передать свою гармонику дальше. Как будто ее кто-то ждет. И он отправил ее в путь к неведомому ребенку, которому, как и Майку в свое время, совершенно необходимо почувствовать, как будто в жизни все возможно, и раскрыть свое сердце в музыке.
К тому времени, как Фрэнки немного подрос, оркестр «Филадельфийские волшебные гармоники» распался из-за недостатка средств. Фрэнки это не слишком расстроило — он уже мечтал стать ковбоем и копил крышки от коробок с кукурузными хлопьями «Ралстон-Пурина», чтобы обменять их на коллекцию комиксов о приключениях Тома Микса.
После школы Майк поступил в нью-йоркскую Джульярдскую школу музыки. Но тут правительство Соединенных Штатов снизило призывной возраст до восемнадцати лет. Шла война, и Майк записался в армию. Отслужив, он все-таки пошел учиться в Джульярдскую школу, а затем прошел собеседование и был принят в Филадельфийский филармонический оркестр. Еще через несколько лет он переехал в Нью-Йорк, как мечтал когда-то.
В дверь гримерной постучали. Чей-то голос из-за двери проговорил:
— Мистер Фланнери, до вашего выхода пять минут!
— Спасибо! — крикнул Майк.
Он глубоко вздохнул и отправился ко входу на сцену. Помощник режиссера указал ему на кулисы.
— До вашего соло три минуты.
На сцене звучали последние такты «Порги и Бесс», а потом загремели аплодисменты.
Фридрих Шмидт вышел со сцены прямо в кулису, где стоял Майк.
— Готов? — спросил он с улыбкой.
Майк кивнул:
— Готов!
Фридрих подождал, пока музыканты пересядут и перелистнут ноты, и только тогда снова вышел на сцену.
Майк вышел за ним и сел за рояль.
Фридрих взмахнул дирижерской палочкой.
Майк услышал глиссандо кларнета, которым начинается «Рапсодия в стиле блюз». Он ждал, когда вступят медные духовые и струнные, а вслед за ними развернется и весь оркестр. Майк задержал пальцы над клавишами, как делал когда-то в бабушкиной гостиной и в музыкальной комнате на Амариллис-драйв, ощущая до мозга костей знакомую жажду играть и быть услышанным.
Он дождался крещендо и заиграл.
Играя, он думал о том, что Гершвин бо́льшую часть своей «Рапсодии» сочинил в поезде, под перестук колес. Гершвин услышал музыку в этом грохоте и свое произведение считал отражением всего американского: великое смешение людей всех цветов кожи, бедных и богатых, шумных и тихих, невероятная разноголосица человечества.
Майк играл так, словно перенесся в бабушкин район, где девчонки прыгают через веревочку, а мальчишки играют в мяч, гудят грузовики и легковушки и мамы, высунувшись в окно, во весь голос зовут детей обедать. В лирической части перед самым финалом ему слышалось, как мама напевает колыбельную, и он снова видел, как бабушка распахивает окно, чтобы соседи могли послушать его игру.
Музыка бродила по Центральному парку, шаталась по переулкам, на цыпочках пересекала мосты, вальсировала в бальных залах… Она носилась по городу.
По городу Большого яблока. Его городу, где он всегда мечтал жить. Который любила бабушка и так хотела привезти сюда внуков. Неужели он правда здесь, на этой сцене?
Он выстукивал по клавишам ритм кувалд и пневматических молотков, который звучал, когда строился и тянулся ввысь город, царапающий небо. Он шел за музыкой, а душа его повторяла пройденный им самим путь, что привел его к этой минуте. От Аллентауна в Филадельфию, в приют Бишопа, к их с Фрэнки обещанию всегда быть заодно. Из приюта на Амариллис-драйв, где он научился надеяться на лучшее и узнал, что хоть в жизни много грусти, но много и всякого другого. От оркестра губных гармоник Хокси в американскую армию, потом в Джульярдскую школу, а оттуда к роялю в Карнеги-холле, где, если повезет, весь мир замрет и у слушателей на миг остановится сердце.