— Освободительная оккупация, смею вас поправить. — заикнулся министр.
— Освободительная, безусловно, и в этом никто не должен сомневаться. Мы защищаем свои государственные интересы, точнее мои интересы, как единственного наместника бога. И все должны исполнять мои приказания, ведь я главнокомандующий. Пусть наши новые сограждане, бывшие землинцы, продолжают работать и тем самым возвеличивать Марссию до необъятных пределов. Марссия нигде не заканчивается, всё будет, как нам нравится.
— В том-то и заковырка обрисовалась. — заскулил министр. — Землинцы отказываются подчиняться, они отказываются работать.
— Еще одни бунтари. — хмыкнул Марсимус, главное удовольствие в его жизни заключалось в избиении мятежников. — А что их главный землинец на этот счет говорит, он-то подчинился нам или улетел куда подальше?
— Вас позабавят его последние слова. Тот артист анонсировал три ультиматума от лица всех граждан Землины. Во-первых, он огласил о полном неподчинении оккупантам. И кстати, наши героические войска уже встретились с тем, что люди повсеместно не подчиняются их приказам, глупые землинцы подвергаются пыткам, их родственников убивают, а они стараются жить как прежде. Словно не понимая, что как прежде уже не будет. Их дома разрушают, но они живут в обломках. В нашей многовековой оккупационной практике такого нестандартного поведения мы еще никогда не встречали.
— Это самое настоящее посрамление нашего оккупационного корпуса! — завопил в бешенстве Марсимус отчего шариковая ручка выскользнула из его ладони и покатилась по полу. — Они должны трепетать, они должны подчиниться! Слышите вы все, я не допущу такого срама! Скольких мы уже оккупировали, сотни тысяч, миллионы. И всегда находились коллаборанты. Такова человеческая природа, все хотят жить. Потому они бегут получать наши марссийские паспорта, даже если они всю жизнь пользовались другими. Они бегут вприпрыжку, чтобы обменять свои банкноты на наши купюры. Потому что кушать хочется всем, и им безразлично кто даст им эту еду. Люди жалкие ничтожные приспособленцы, а эти что, возомнили себя не такими как все? Решили не подчиняться? Так сломайте всю их решимость!
— Всё так, как вы сказали. Раньше всё было просто, сначала коллаборанты получали наши паспорта, новые дома, и другие начинали желать того же.
— Так если в этот раз нам попались идейные, тогда просто купите их, используйте бюджет на максимум. Раз мы сэкономили на снарядах, тогда пусть эти деньги достанутся этим бунтарям. Пообещайте им выплаты, льготы, хорошие пенсии. Дайте им отсрочку от налогов. И вот увидите, они захотят стать марссийцами.
— Вы приказываете одарить мятежников всеми нашими благами? — спросил министр.
— Не только. Знаете нашу народную марссийскую поговорку — и взбучку и сахар. Где не поможет взбучка, будет подложен сахар. Так что, действуйте. И докладывайте мне обо всем, что происходит на фронте. В этот раз мы воюем с невооруженными людьми, а это самые сложные баталии. А я пока буду готовить свою победную речь. — заключил главнокомандующий Марсимус.
Министры ушли, оставив после себя затхлый запах срама с выражением предельной посрамленности.
Эстетика случая
Любовь это эстетика случая. На четвертом десятке своей жизни Меркурий доподлинно осознал и принял этот неопровержимый факт. Влюбившись в девушку в своем раннем возрасте и располагая при этом нежизнеспособными в нынешних реалиях генами, он неизбежно снискал безответность. В природе всё устроено так, что скромные романтичные феминные юноши не привлекают девушек. Меркурий тогда не понимал устройство межполовых отношений. Безответность в итоге привела его к страдальческому отрицанию. Это видимо также является природным механизмом защиты от негативных последствий невозможной реализации любви. Он стал отрицать себя, думая, что он ничто, а она всё. Он стал отрицать законы природы, веря в то, что если здесь им не быть вместе, то тогда где-нибудь там, в загробном мире она наконец-то влюбится в него. Здесь появилась метафизика в его размышлениях. Было полнейшее отрицание действительности, будто их отношения еще возможны, когда-нибудь, лет через десять, двадцать, тридцать или пятьдесят, хотя любовь это дело молодости. Он внушал себе, что нужно перетерпеть, нужно всё время делать вид, что всё хорошо. Но с возрастом он научился пессимизму и если женщине не интересен мужчина на протяжении двадцати лет, то с какой, кстати, он понравится ей сейчас или в другом фантастическом мире. Но кто, в сущности, она? Просто красивая девушка, сплетение генов и случайностей, повстречавшаяся на его жизненном пути. Он просто застал период расцвета ее красоты, это как застать распускание бутона цветка, который однажды неминуемо завянет. И уже сегодня можно сказать, что она утратила свою былую красоту. Красота мимолетна, и любовь к красоте также скоротечна. На четвертом десятке, не только она, но и все женщины не так красивы, сколь они прекрасны в двадцать лет. С молодостью уходит и красота. Двадцатилетней девушке хочется посвящать стихи, она питает романтику в юноше своей эстетикой. Впрочем, и он уже не тот, что раньше, но горькая правда жизни состоит в том, что он не понравился ей, будучи молодым и красивым, а в теперешнем своем угасающем состоянии он не нужен ей и подавно. Магию эстетики так легко развеять годами. Всё самое лучшее всегда остается в прошлом.