Перед глазами всплывал Т4.
Т4 была как подземный собор. Арки, металлические рёбра, уходящие вверх, в темноту. Огромные балки пересекались в замысловатых узорах. В центре станции стоял старый распределительный пульт, вокруг него — круг из гудящих трансформаторов. Здесь всё звучало: гул, вибрация, тихое пение машин, стук редких капель масла. Далеко вверху на балках висели старые подъемные краны, их цепи медленно раскачивались. На стенах оставались следы когда-то нанесённых знаков и инструкций, почти стёртых временем. Платформы были полны полусобранных вагонеток, металлических каркасов, забытых ящиков. Лампы тускло горели, создавая тени, похожие на фигуры. Кассиан долго стоял, вдыхая запах смазки, металла, пыли. Это место жило без людей, продолжая работать, как заведённый механизм.
Он коснулся холодной поверхности панели. Закрыл глаза. Казалось, если прислушаться — можно понять, о чём шепчут трубы.
Но путь звал.
Он шагнул в туннель, ведущий к Ф2.
Мысли возвращались к матери. Она рассказывала, как их семья жила на Вентусе — станции обслуживания вентиляторных шахт. Там стоял вечный гул турбин, а воздух был пропитан металлической пылью. Она вспоминала, как детство проходило под звуки машин, и говорила о том, что когда-то видела небо.
«Это было огромное голубое полотнище, — говорила она, — а по нему шли белые шрамы облаков». Кассиан дорисовывал этот образ: представлял небо не только голубым, но багровым, тяжёлым, иногда разорванным вспышками. Он рисовал траву — зелёную, колючую, мягкую. Представлял цветы, о которых слышал лишь в обрывках рассказов: одуванчики, маки, ромашки. В его воображении они светились в темноте, как светляки.
Он думал о птицах. И всегда представлял их огромными, почти мифическими, с глазами, смотрящими прямо в душу. О ветре, несущем запах озона. О солнце, которое палит так сильно, что кажется, будто обжигает кожу.
Эти фантазии были ярче любого сна. Они грели его во тьме.
Но впереди замерцал свет. И там стоял человек.
Фигура в плаще, с фонарём в руке. Лицо терялось под капюшоном и очками.
— Привет, — сказал мужчина негромко. — Далеко собрался?
Кассиан напрягся.
— На Ф2. Ты кто?
— Друг. Не бойся, — голос был спокойным, почти сонным. — Давай вместе. Так будет спокойнее.
Они пошли рядом. Мужчина вёл его по туннелю, свет фонаря выхватывал стены. Пахло сыростью, железом, холодной землёй.
— Здесь странно, — начал говорить незнакомец. — Здесь эхо иногда отвечает чужими голосами. Бывает, шаги слышишь за спиной. А поворачиваешься — пусто.
Кассиан молчал, слушая.
— А наверху… — мужчина помедлил. — Говорят, остались. Те, кто не спустились. Только они уже не такие, как мы. Они дышат другим воздухом. Смотрят на солнце, пока не слепнут. Их кожа… — он замолчал.
Кассиан посмотрел на него.
— Ты видел их?
— Я? — тихо усмехнулся мужчина. — Нет. Я слышал. Но иногда, когда я закрываю глаза, кажется, будто они смотрят прямо сюда, через камень и землю.
Они шли. Долго.
— А на Ф2? — спросил Кассиан.
Мужчина остановился.
— Ф2 ждёт тебя, — сказал он тихо. — Но не всё, что ждёт, — живое.
Он включил фонарь, направив свет вглубь туннеля.
— Иди, — сказал он. — Я останусь здесь.
Кассиан обернулся — никого. Лишь пустой тоннель и легкая игра теней, отбрасываемых одиноким фонарем, лежавшим на ржавых рельсах.
Впереди тускло светилась станция Ф2.
Кассиан шёл по туннелю, а фонарь выхватывал из темноты лишь фрагменты стены. Впереди мерцал блеклый свет станции Ф2. Сердце билось глухо — не от страха, а от напряжённого ожидания. С каждым шагом воздух становился гуще, влажнее, пахнущий металлом и землёй.
Ф2 встретила его влажной, вязкой тишиной. Станция казалась целой, но покинутой. Фитолампы то и дело моргали, отбрасывая зелёно-фиолетовые отблески на стены. Пахло сыростью, горечью гниющей листвы. Издалека доносился гул насосов, будто станция продолжала дышать сама по себе, медленно, мерно.
Он шёл по платформе, прислушиваясь к каждому звуку, который отдавался в пустоте. В углу лежала опрокинутая лейка, из неё тонкой струйкой стекала вода, собираясь в мутную лужицу. По трубам ползла паутина, капли неторопливо падали с ржавых соединений. Между рядами увядших грядок лежали сломанные пластиковые контейнеры, одна лампа мигала, будто подмигивая ему сквозь сумрак.
Кассиан обошёл станцию кругом, заглядывая в каждый закоулок. Прошёл вдоль грядок, видел, как в уголке кто-то оставил засушенные цветы, перевязанные тонкой верёвкой — последний штрих Марисы. На стенах висели пожелтевшие, но всё ещё яркие детские рисунки: солнце, кустики, фигурки людей, надписи кривыми буквами: «Первый урожай», «Улыбка Марисы». Он прислонился к стене, глядя на них, чувствуя ком в горле.