— Вы звали, — сказала она спокойно, без приветствия.
Мартен слегка повернулся в кресле, изучая её, будто в первый раз видел. Корвин кивнул, отступив на шаг назад — не из страха, а из практики: рядом с Ирен хотелось не мешать.
— Отчёты, — коротко произнёс Фой.
— Серия N-94 ведёт себя стабильно. Клеточное слияние прошло три полных цикла. Отторжений не зафиксировано. Начало экспрессии маркера устойчивости — 18% выше нормы, — чётко произнесла Ирен, словно диктовала формулу. — Следующий этап — температурная провокация. Жду подтверждения от инкубационного сектора.
— Подмешивание?
— Контроль — в пределах ожидаемых. Воздействие реагента остаётся латентным. Первые признаки активации фиксируются в поколении B, как и планировалось.
— Внешние отклонения? — вмешался Корвин.
— Только поведенческие фрагменты. Эмоциональный фон — слегка повышен, особенно у самцов. Но это не критично. В условиях предела — даже полезно.
Фой кивнул, задумчиво. Затем произнёс, не глядя ни на неё, ни на Корвина:
— Если цикл пройдёт чисто — вы получите всё, что просили. И больше.
Ирен не улыбнулась. Она просто кивнула. Как будто знала, что всё уже давно — её.
…
Небо было выцветшим, словно его протёрли до серого холста. Солнце едва пробивалось сквозь плотный слой атмосферной пыли, застрявшей навсегда после Падения. Оно не грело — только светило, бледным кругом, вечно застывшим над горизонтом. Лёгкий ветер тянулся над землёй, неся с собой запах ржавчины, пепла и сухой травы, которая росла, но не цвела.
Город — если его ещё можно было так назвать — был беззвучным музеем конца. Железобетонные монолиты, ставшие скелетами прежней цивилизации, возвышались то одиноко, то скоплениями, как застывшие крики. Фасады покрыты чешуёй времени: сгоревшие окна, обугленные перекрытия, проросшие корнями деревья. Там, где когда-то бежал асфальт, теперь лежали трещины и корни, местами вода, замёрзшая навсегда в щелях старых фонтанов.
Остатки инфраструктуры прорезали местность, как вены: оплавленные рельсы, провалившиеся станции, кабели, торчащие из земли, будто жили под кожей этой мёртвой земли. Где-то торчал наполовину провалившийся автобус, накренившийся, как будто в попытке спрятаться. На выцветших рекламных щитах лица давно забытых людей — с облупившимися улыбками и слоганами, превратившимися в шепот.
Природа пыталась вернуть себе мир, но делала это с равнодушием. Из разрушенных зданий пробивались стебли растений — не тех, что были до катастрофы, а новых: мутагенная флора, жёсткая, угрюмая, цвета старины. В некоторых местах — карманы зелени, но не живой, а враждебной: как будто сама земля не хотела больше принимать чужаков.
Вдоль горизонта — затаившиеся силуэты горящих когда-то городов. Их формы размыты, линии неровны, словно их рисовал умирающий архитектор. Атмосфера здесь была плотной, как забытый сон: ни птиц, ни насекомых, ни зверей. Только ветер, подрагивающий в обломках.
Поверхность не кричала. Она молчала. Потому что уже прокричала всё. Здесь никто не жил.
Почти никто.
Фигура двигалась осторожно, будто бы в диалоге с каждым шагом. Человек — в плаще цвета земли, лицо закрыто маской, глаза прикрыты узкими линзами. За спиной — рюкзак, сбоку — привязанный цилиндрический контейнер и самодельный прибор с мигающим светодиодом. Он шагал не как гость, а как тот, кто давно здесь обосновался. Кто знает: где земля мягче — там может быть выброс; где слишком тихо — там недавно кто-то прошёл.
Имя его никто не знал. Те, кто когда-то слышал, называли просто: Герн. Говорили, что он родился уже после Падения — наверху. Вне бункеров. Вне правил. Вне протокола.
Сегодня он шёл в зону, где неделю назад был зафиксирован редкий сигнал. Очень слабый. Почти шум. Но Герн знал — такие шумы не возникают сами по себе.
Он подошёл к старой вышке, обросшей мхом и лишайником. Установил приёмник, включил фильтрацию.
Сначала — тишина.
Потом — шипение.
И среди него, как дыхание чужого человека в трубке:
…«У-7… приём… Ф-2… ответьте… кто на линии… это У-7… Кассиан…»…
Он выпрямился. Глаза прищурились под линзами.
Кто-то открыл дверь наверх.
Сигнал повторился. Едва различимый, искажённый — как голос, пробившийся сквозь поломанный динамик старого радиоприёмника.
… «На связи У-7… Меня кто-то слышит?.. Ф-2… прием!..»…
Герн замер. Ветра больше не было. Воздух вокруг стал глухим, как перед бурей, хотя небо оставалось таким же затхло-серым. Он выпрямился, откинул капюшон, обнажив лицо — загорелое, резкое, с узкими скулами и глазами цвета мокрого камня. Лицо человека, который жил в условиях, где каждый вдох может быть последним, но уже давно перестал этому удивляться.