Музыкант пел — негромко, но с той уверенностью, которая идёт не из голоса, а изнутри.
Живём под землёй — без неба, без звёзд,
Считаем жетоны, как время и рост.
На смену — во тьму, по графику — спать,
И кажется нам, что нельзя мечтать.
Но кто-то по-прежнему смотрит вдаль,
Сквозь трубы и стены, сквозь каменную сталь,
Кто помнит рассказы про свет и луну,
И верит, что можно пробить тишину.
Пусть нас не услышат, не вспомнят, не ждут —
Мы сами себе и оружье, и суд.
И если однажды шагнёшь в пустоту —
Шагай не от страха — шагай за мечту.
Голос стих. На несколько секунд воцарилась тишина — не та, что пустая, а та, что заполняет всё. Затем кто-то хлопнул. Пара жетонов упала в шапку. Музыкант лишь кивнул, тихо перебирая струны, будто разрешая им жить ещё немного.
Алекс стояла, не двигаясь. Эно рядом — руки в карманах, взгляд опущен.
— Слова… — прошептала она. — Словно про него.
— Потому что Касс — не просто связист, — сказал Эно. — Он всегда был тем, кто «смотрит вдаль», даже если там только тьма.
Она ничего не ответила.
— Я знаю его, — продолжил он. — Он не ушёл в бунте. Не в истерике. Он ушёл потому, что не мог не идти. Потому что кто-то должен был. Потому что иначе — никто.
Алекс кивнула, но взгляд оставался на музыканте.
— Я просто хочу, чтобы он знал… что мы идём за ним. Что он не один.
— Он знает, — мягко сказал Эно. — Он всегда чувствует. Именно поэтому мы его и ищем.
Они стояли ещё немного. Потом Алекс вздохнула, сжала ремень на плече.
— Пошли. Нам пора.
Эно кивнул.
Музыка осталась позади, но слова не отпустили — они жили в груди, в дыхании, в шагах. И, возможно, в каком-то далёком тоннеле, Кассиан тоже слышал их — в себе.
…
Ветер был глухим. Он не шумел, не пел, не свистел — он тёрся о стены, полз вдоль обломков, поднимал тонкие завитки пепла и опускал их обратно, как будто ничего не стоило менять.
Кассиан шёл по улице, которая когда-то, возможно, называлась проспектом. Теперь она была просто прямой тенью между разрушенными зданиями. Плиты асфальта растрескались, местами провалились. Из швов вылезали сухие, шершавые растения — цвета железа, цвета пыли. Они не колыхались — просто стояли, как будто тоже слушали.
Небо было тяжёлым. Сероватое, бесформенное, без направления. Оно не падало, но и не держалось. Ни птиц, ни облаков. Только ровное, бесконечное ничто.
Под сапогами скрипели осколки стекла и каменной крошки. Где-то вдали, в провале между корпусами зданий, высился остов башни. Половина её верхушки была срезана, как от удара. Металлические балки торчали наружу, как перебитые нервы.
Кассиан остановился. Вытер лоб. Потом посмотрел на часы.
15:27.
Старые, с трещиной на стекле. Ещё рабочие. Когда-то они принадлежали матери. Внизу, в У-7, он не часто смотрел на них — там всё шло по звуку, по сменам, по протоколам. Здесь… здесь время снова стало прямым. Не циклом, не сменой. А дорогой.
Он опустил руку. Посмотрел вокруг. Город был мёртв, но не пуст.
На стенах домов ещё висели вывески — выбеленные, расплывшиеся. Где-то были следы старых граффити. Где-то — детские рисунки на стене подъезда. Он прошёл мимо витрины, за которой, под толстым слоем пыли, стояли манекены в обгоревшей одежде. У одного не хватало головы.
«Здесь жили,» — подумал он. — «Кто-то шёл на работу. Кто-то продавал еду. Кто-то смотрел в окно.»
Левое плечо ныло. Не резко, не горячо — глубоко, как боль, забывшая, зачем началась. Он старался не думать о ней, не чувствовать, не признавать. Но каждый шаг отзывался тупой тянущей пульсацией. Сухая ткань липла к телу. Кровь запеклась. Возможно.
Он не проверял.
На пересечении улиц он наткнулся на остановку. Металлический каркас ещё держался. Пластиковые панели давно растрескались. Половина скамейки прогорела до арматуры. Вторая — осталась. Он присел, аккуратно, будто садился не на лавку, а на память.
Рука дрогнула. Зубы стиснулись.
Вдох. Выдох.
Куртка с внутренней стороны потемнела. Перевязка держалась, но уже вгрызалась в кожу. Он расстегнул куртку, потянулся к бинту. Ткань хрустнула — засохшая кровь слиплась с подкладкой. Прежняя перевязка была бесполезной: грязная и мокрая от пота. Он содрал её резким движением — неаккуратно, грубо. Воздух сразу обжёг открытое мясо, как будто рана тоже умела дышать.
Ни воды, ни спирта, ни бинтов.
Он посмотрел на прорванную рубашку под курткой. Потянул её вверх, порвал у пояса — коротко, резко. Ткань треснула, словно знала, что ей больше не быть одеждой.
Он обмотал плечо, затянул туго, наскоро. Узел вышел кривой, но держал. Главное — остановить. Главное — идти.