Плечо отозвалось вспышкой. Он закусил губу, сдержался. Улыбка вышла кривой.
«Жив. Пока да».
Он достал карту. Развернул её на колене. Пепел тут же начал цепляться к краям, но он прижал бумагу ладонью.
Если ориентироваться по остову башни позади и разбитому перекрёстку справа — вылез он где-то между Т-4 и С-6. Это юго-восточнее центра. До мегаполиса — несколько станций, не считая переходных узлов. Если доберётся до С-6, сможет пройти в обход через С-5, выйти к распределительной ветке и оттуда — вниз.
«Станция живая — значит, вход есть», — пронеслось в голове.
Он свернул карту, убрал обратно.
Небо потемнело ещё сильнее — не от облаков, а от времени. Здесь дни гасли, не заканчиваясь. Вокруг было тихо. Но не безопасно. Город держал дыхание.
Он встал. Куртка натянулась на перевязке, и боль снова ожила — как будто ждала, пока он забудет. Но он не дал ей воли. Только дышал глубже.
— Ты этого хотел, Касс? — тихо сказал он сам себе. — Ты вышел. Ты здесь.
Он вздохнул, глубоко, чтобы почувствовать, как воздух с пеплом раздирает лёгкие. Глотать его было тяжело, но он не был ядовитым — по крайней мере, сейчас.
На одной из стен была мозаика. Древняя, потрескавшаяся. Люди, глядящие в небо, протягивающие руки к солнцу. Её почти не было видно, но всё ещё можно было различить глаза, идущие вверх.
Он смотрел на них долго. Потом шепнул:
— А вы знали, что небо забудется?
Каждый шаг был коротким, вымеренным, будто сам город диктовал ритм — медленный, вязкий, словно не хотел отпускать. Пыль поднималась с земли в ленивом вихре, обволакивала ботинки, оседала на подоле куртки, цеплялась к волосам.
Воздух становился тяжелее. Не ядовитый — просто насыщенный тишиной, которой было слишком много. От неё звенело в ушах. Становилось слышно собственное дыхание. Боль в плече, пульсирующая и притупленная, начинала сливаться с ритмом шагов. Он почти не различал, где заканчивается тело, а где начинается дорога.
Дома по краям становились ниже. Не то чтобы их строили такими — скорее, время успело пригнуться и обломать всё, что тянулось вверх. Стены осыпались, крыши провалились внутрь. Там, где были окна, теперь зияли пустые проёмы — обугленные, с изогнутыми прутьями арматуры вместо стекла. Будто глаза, сгоревшие от того, что слишком долго смотрели на небо.
Некоторые здания будто сели на корточки — сгорбленные, уставшие, измятые. Один дом впереди выглядел так, словно его пытались остановить в момент падения: часть стены держалась на одном торчащем углу, а остальные стены просто сломались, оплыли, как воск.
Сбоку стояла лестница. Металлическая, наружная, вся в ржавчине, которая давно перестала быть пятнами — она стала её новой кожей. Вела в никуда. Последний пролёт обрывался, ступени заросли пеплом и сухими, шершавыми отростками какой-то странной травы.
И с каждым шагом мир становился тяжелее.
Плечо горело. Пот заливал глаза. Он упрямо глядел вперёд, вглядываясь в заросли впереди — те, где растительность не двигалась. Где ветви были твёрдыми, как кость, а листья пахли металлом.
Путь — туда. Туда, где, возможно, был вход. Или смерть. Или оба варианта сразу.
Кассиан сделал шаг — и что-то потекло по руке. Тёплое. Вязкое. Кровь. Новая. Прямая.
Сознание качнулось.
Он не остановился сразу. Просто шёл. Привычка. А потом — споткнулся. На секунду — земля стала ближе. Камень — резче. Мир — тише. Колени подогнулись. Он упал.
Небо перед глазами дрогнуло. Потемнело ещё. Сознание ускользало. Волнами. Тихо. Медленно. Как будто уходило, чтобы не разбудить. Он ещё что-то слышал. Какой-то шорох.
А потом — шаги. Тяжёлые. Неритмичные. И — сапоги. Пара ног. Прямо перед его лицом. Грубая кожа, потрёпанные подошвы. Тень, накрывающая глаза.
Он не успел подумать — кто.
Тьма пришла раньше.
Глава 8.
Он очнулся от треска.
Огонь. Низкий, живой. Потрескивание веток, сухих и тонких, как пальцы. Костёр горел неподалёку, отбрасывая дрожащие отблески на бетонную стену и неровный асфальт. Свет был тёплым, но чужим — не от ламп, не от кабеля. Настоящий.
Кассиан попробовал двинуться. Боль в плече вспыхнула сразу, заставив его зарычать сквозь зубы. Он попытался опереться на локоть, но мир качнулся — и только тогда он понял, что лежит на свёрнутом плаще, а рядом — чужая тень.
Фигура сидела у костра, полуповернувшись спиной. Длинный плащ. Грубые, обмотанные тряпками сапоги. Лицо скрыто под маской, а глаза — за матовыми очками с округлыми линзами. Очки поблёскивали в свете, отражая пламя, но самого взгляда видно не было. Чужой. Тот, кто живёт под чужим небом.