Герн усмехнулся.
— А куда? Под землю не вернётся. Там — протокол. Здесь — смерть. Он выбрал смерть, но по-своему. В своей земле, среди своих людей. Живёт — чтобы видеть, что стало. Чтобы рассказать, если кто дойдёт. Как ты.
— Ты с ним давно знаком? — спросил Касс.
— Не особо, — ответил Герн. — Виделся пару раз. Он держался в стороне. Не лез никуда. Но слух был — про мужика из-под земли, что прошёл верхом, и остался жив. В тех краях это как легенда. Только живая. И всё тише.
— Он выглядел… спокойно, — сказал Касс, — но это ведь не покой?
— Нет, — коротко ответил Герн. — Это усталость. Не от дороги. От времени. Он давно понял, что ничего не изменит. Но если кто-то придёт — он скажет. Просто чтобы не сдохло молча.
Касс опёрся на локоть. Смотрел вдаль. Пыль стелилась низко, цепляясь за землю.
— Зачем ты вообще пошёл со мной?
Герн покосился на него. Молча. Потом вытер ладонь о колено и ответил:
— Потому что ты другой. Не в смысле «особенный». А в смысле — ты новый параметр. Они не знают, что ты можешь. И я — не знаю. Если ты — сбой или шанс — я хочу это увидеть.
Касс слабо усмехнулся.
— Я не уверен, что хочу.
— Это и хорошо, — отозвался Герн. — Значит, ты ещё не перестал быть человеком.
Мегаполис.
За три дня до этого.
Кабинет был темнее, чем обычно. Мягкий свет от настенного плафона тускло растекался по полу, не доставая до углов. Воздух был плотный, слегка терпкий — от древесины, пыли и чего-то алкогольного, испаряющегося в узком бокале.
Мартен сидел в кресле, не откинувшись, но и не напрягаясь. Он держал бокал в пальцах — неторопливо, как будто не пил, а просто испытывал весь вес стекла. На столе мигал экран с незавершённым протоколом о второй фазе посева. Цифры, кривые, проценты вероятностей. Ничто не вызывало эмоций. До тех пор, пока не постучали.
— Входите, — сказал он, не поворачивая головы.
Сотрудник вошёл быстро. Передал запечатанный пакет и молча вышел, не дожидаясь разрешения остаться. Дверь закрылась, будто боялась остаться открытой в этом пространстве.
Мартен отложил бокал. Разорвал пломбу. Развернул папку.
Заголовок:
«ИНЦИДЕНТ. БУНКЕР-12. ПОЛЕВАЯ ГРУППА ПЕРЕХВАТА. ПРОЕКТ: ПОДМЕСЬ ТРЕТЬЕЙ ФАЗЫ.»
Первое фото — схематичный план подземного отсека. Далее — серия фотоснимков. Покорёженные отсеки. Следы обрушения. На третьем — тела. Распластанные, в разной форме. Одни в форменной броне, другие — в простых тканевых комбинезонах. Номера — совпадали с записями о носителях.
Он сжал страницу чуть сильнее, чем требовалось.
«Конвоиры: уничтожены. Всего: 6 тел. Два — с признаками ближнего боя. Остальные — расстрел. Носители подмеси: все мертвы.»
Мартен откинулся в кресле. Тихо. Без звука. Бокал перекатился в руке, потом коснулся губ, но не был опустошён.
Он смотрел не на отчёт. Он смотрел сквозь него. Семнадцать лет цикла. Пятнадцать лет подсевов. И всё — под обломками.
…
Экран перед ней был разделён на восемь секторов. Верхние показывали биохимические диаграммы: отклонения в реакции крови на маркеры подмеси. Нижние — списки. Имён уже не было. Только коды. Пульс, гематокрит, фаза. Все строки заканчивались одинаково: обрыв сигнала.
Ирен сидела идеально прямо. Спина — как линия. Руки — в стыке пальцев. Взгляд — точечный. На график, где красная кривая падала в пустоту.
Дверь чуть приоткрылась. Без стука.
— Вас вызывает господин Мартен. «Срочно», — сказал помощник. И замолчал. Лицо его выдало: это не обычный вызов.
Она поднялась, не отвечая. Спокойно отключила экран, сохранив сессию, провела рукой по щитку двери. В коридоре было тише обычного — или так казалось.
…
Дверь открылась плавно. Мартен стоял у стены, напротив широкой доски, на которой висели фотографии разрушенного Бункера-12. Стены — сдвинуты. Центральный отсек — провален. Он не обернулся.
— Закрой дверь, — сказал он.
Ирен молча выполнила. Подошла ближе, но остановилась в нескольких шагах.
— Все мертвы, — произнёс он. — Весь конвой. Все носители. Полный сбой. Никакой утечки извне. Внутренний сброс. Кто-то пустил в ход боевое оружие. Скорее всего — изнутри.
Ирен чуть наклонила голову. Слушала. Ничего не говорила.
— Ты понимаешь, что это значит? — продолжил Мартен. — Мы шли к третьей фазе семнадцать лет. С первого контакта. С ЭКС-девять. С момента, когда мы поняли, что адаптация возможна.
Он шагнул вперёд. Говорил чуть тише, но жестче:
— У нас нет пяти лет на новый цикл. Даже года — нет. Запасы — критичны. Оборудование на пределе. Вентиляция — частично на ручном управлении. Фильтры разлагаются. Ты видела отчёты.
Ирен кивнула.
— Видела.