— Тогда ты понимаешь, — сказал он, — что, если мы не найдём решение в ближайшие шесть месяцев — мы просто начнём задыхаться.
Она стояла молча. Не спорила. Не оправдывалась. Только выпрямилась чуть сильнее.
— Я подумаю, — сказала она.
Мартен подошёл к столу, но не сел. Он начал листать последние строки отчёта. Ирен оставалась в комнате, стоя в стороне, чуть в тени. Дверь снова открылась. Тот же помощник, тот же короткий кивок. Он вошёл почти на цыпочках.
— Простите. Срочная сводка с М-3.
Мартен бросил на него взгляд, не поднимая головы.
— Говори.
— Доложено о дезертире. Станция У-7. Связист. Имя — Кассиан Аргель. По неофициальным записям, он самовольно покинул место службы, воспользовался аварийным шлюзом, прошёл через М-3, устроил конфликт с охраной. Позже — поджог или повреждение одной из секций. Есть пострадавшие. Станция отправила экстренное сообщение. Предположительно, он направлялся в сторону Ф-2. Упоминал её в разговоре.
Комната на мгновение притихла.
Мартен медленно положил отчёт на стол.
— Повтори имя.
— Кассиан Аргель.
Пауза.
Мартен выпрямился. Его лицо не изменилось — но глаза стали резче.
— Подними всё, что на него есть. Все маршруты. Биографию. Служебные данные. С кем работал, где ночевал. И запусти активный перехват. Хочу знать, если он пошевелится в километре от любой станции.
— Да, сэр.
Помощник повернулся к выходу.
— Подожди, — бросил Мартен, не оборачиваясь. — Кто первый сообщил о нём?
— Инженер охраны с М-3. Они видели его лично.
— Жив?
— Да. Сейчас под наблюдением.
— Допросить. Сбрось протокол Ирен. А теперь — иди.
Помощник вышел. Дверь за ним закрылась мягко, почти беззвучно.
Мартен обернулся. Ирен стояла так же. Ни одного движения. Только тонкое напряжение в скулах.
— Связист, — сказал он. — Который лезет туда, куда не положено.
Он подошёл к столу и провёл пальцами по кромке папки.
— Я не верю в совпадения. Особенно в такие. — Он махнул рукой. — Ты свободна.
…
Здесь было всегда тише, чем в остальных секторах. Стены — глухие, с утяжелённой обшивкой. Освещение — ровное, слегка сине-серое. Никаких шумов вентиляции, никаких голосов. Только терминал. И она.
Ирен сидела за панелью, не снимая халата. Пальцы двигались точно. Без суеты. Она открыла архив: Станция Ф-2. Цикл 3. Подфаза 4. Журналы: логистика, проживание, посещения, инженерный персонал. Вбила: «Кассиан Аргель» Пауза. Результат — один.
«Временное проживание: 6 дней. Сектор связи. Обслуживание коммуникационного узла.»
Она посмотрела на дату. 364-й день. Подфаза, в которой впервые вводились в рацион маркеры подмешивания. Открыла журнал биохимии. Рационы, протокол питания, метки веществ. Всё сходилось. Её лицо оставалось неподвижным. Только взгляд стал внимательнее.
Открыла журнал наблюдений: изменения показателей. О нём ничего не писали — он не был в выборке. Он был просто персоналом. Неучтённый контакт.
Он ел то же, что и они. Пил ту же воду. Жил рядом. Шесть дней — достаточно, чтобы получить дозу.
Она откинулась в кресле. Закрыла терминал.
Только теперь, впервые за день, позволила себе короткое движение — пальцы сжались на локте кресла. Не от тревоги. От предчувствия.
— Возможно… — тихо сказала она
Глава 12.
Жюлю было тридцать два, но в зеркале он всегда выглядел старше. Не по чертам — кожа была гладкой, движения точны, — а по взгляду. Он не носил очков, не щурился, но смотрел так, словно видел людей до слоя костей — и не особенно удивлялся тому, что находил.
Он не помнил своего детства. Вернее, оно было — с номерами на рукавах и горьким запахом стерильных растворов — но без лиц. Его сознание начиналось не с матери, а с лабораторной лампы, под которой он впервые понял, что клетки делятся. Тогда ему было восемь.
Ирен он впервые увидел, когда ему исполнилось четырнадцать. Слишком юн, чтобы быть ассистентом, но слишком способный, чтобы его не заметили. Она говорила мало. Один раз — похвалила. Один раз — одёрнула. Потом молчала семь лет.
Он учился у неё, как бактерия учится в питательной среде: впитывал, приспосабливался, мутировал. Она говорила с ним языком цифр и формул, не оборачивалась, когда он входил, не благодарила, когда он сутками разбирал сбой в данных. Его существование было функцией — и он это знал.
Но знание — не значит согласие.
У него были свои формулы. Своё понимание ускорения. Свои расчёты на то, что будущее не принадлежит тем, кто «бережёт», а тем, кто двигает вперёд.
Он восхищался ею долго — дольше, чем себе теперь готов признаться.
Не её лицом, не походкой и не тем леденящим голосом, который замораживал разговор на первой же реплике. Нет. Он восхищался тем, как она мыслит. Её решения были строгими, как формулы, без лишних допущений, без сантиментов. Она могла за пять минут стереть в пыль гипотезу, над которой он бился неделями, — и он принимал это, потому что знал: она права.