Он моргнул. Прокрутил дальше.
Статистика на пограничных значениях. Отклонения в пределах нормы. Но эффективность — в два раза выше. Формулы были выверены. Это не черновик. Это был почти готовый протокол.
Мартен откинулся в кресле. Переплёл пальцы. Ждал, что появится слабое место — халтура, смазка, небрежность.
И вот тогда он увидел её. Финальную строку. Без выделения. Без жирного шрифта. Просто цифра. Неброская. Но — ударная.
Прогнозируемый срок полной адаптации: ≤ 62 суток.
Мартен не пошевелился. Только один раз медленно выдохнул через нос. Шестьдесят два дня.
Не восемь месяцев. Не фаза в поколение.
Два месяца.
Если это правда — Жюль только что разорвал всё поле проекта. И сделал это в одиночку.
Он не позвал никого. Не дал распоряжений. Просто остался сидеть в кресле. Долго. Неподвижно. Смотрел на экран. На имя файла.
…
Путь становился тише. Словно сама земля — обугленная, разорванная — начинала уставать от собственного хруста. Камни под ногами теперь не осыпались, а давали шагу тонуть, как в пепле. Воздух был терпким, с металлическим привкусом ржавых труб.
Герн шёл чуть впереди. Не оборачиваясь. Молчал. Кассиан молчал тоже. Но внутри — шёл бой. Он не знал, когда началось это чувство. Может, когда он увидел следы — не мутантов, не животных, а людей. Живых. Настоящих. Может, когда впервые понял: они не враги, а… такие же. Только по другую сторону — эксперимента. А может — когда Герн молча отдал ему вторую флягу. Без слов. Без условий.
Я один из них? Или один из нас?
Он шёл, чувствуя, как в нём расходится трещина. Одна часть — подземная. Станционная. Обязанная спасти остальных. Та, что говорит: «Они ждут. Ты знаешь, как открыть путь. Ты должен — ради матери, Марисы, всех, кого потерял». А другая — новая. Непривыкшая к свету, но уже не слепая. Та, что шепчет: «Если путь построен на боли других, достоин ли он того, чтобы по нему идти?»
Он вспомнил глаза женщины, найденной мёртвой в бункере. Пальцы ребёнка, сжимавшего осколок зеркала. Вспомнил, как Мариса дышала у него на руках, и как тишина накрыла станцию Ф-2. Это всё было необходимо? Это был план?
Он остановился.
Герн почувствовал — и обернулся.
— Всё в порядке?
Кассиан кивнул. Но голос был сдавлен.
— А если… если не в порядке — это вообще важно?
Герн прищурился сквозь очки.
— В этом мире? Нет. Но если ты сам знаешь, что не в порядке — уже не всё потеряно.
Кассиан ничего не ответил. Он просто шёл дальше. Но внутри — уже знал: выбора больше нет. Он либо станет частью этой машины. Либо — тем, кто остановит её. Даже если она зовёт его домой.
Тишина давила, как груда свинца на плечи. Герн шёл вперёд, но Кассиан почти не слышал его шагов. Он слышал другое.
— Ты знаешь, что должен делать. Они ждут. Они умирают под землёй, Касс. Им нужен путь. Нужен ты.
Это был голос знакомый. Голос станции, мать, наставников, тени умерших. Голос долга. Он говорил строго. Без эмоций. Но с весом, который невозможно игнорировать.
— Ты — связист. Значит, ты — проводник. Не эмоции. Цель. Протокол.
Но внутри был и другой.
— А ты видел, что снаружи?
— Ты видел тех, кого ловят, режут, сжигают. Они не дикари. Они не чудовища. Они люди. И ты знаешь это.
Он не знал, чей это голос. Может, Мариса. Может, он сам, но уже другой.
— Если путь наверх будет построен на боли других — ты сможешь потом смотреть на свет? Или закроешь глаза, как Ирен? Как те, кто сделал из тебя оружие, не спросив согласия?
Первый голос зарычал:
— Это выживание. Это система. Без жертв нет будущего. Без порядка всё рухнет.
— А если этот порядок — хуже хаоса?
— Ты предашь свой народ?
— Я не хочу никого предавать. Но может, кто-то уже предал нас всех — раньше, чем я узнал об этом.
Он закрыл глаза. Дыхание стало тяжёлым. Герн остановился — чуть впереди. Не обернулся. Словно почувствовал, что сейчас не нужно вмешиваться.
Выход наверх был обещан как надежда. Но если за ним скрыта бойня — разве это всё ещё выход?
Кассиан сжал пальцы. Тепло от земли уже не казалось враждебным. Теперь враг жил внутри него — и он знал: победить его будет труднее, чем любую аномалию.
Он не заметил, как начал идти быстрее. Как пальцы сжались в кулаки. Как шаг стал рваным, будто он пытался уйти от собственных мыслей, а не от опасности. Мир вокруг будто потускнел — приглушённый, как гул в отключённых динамиках старой станции.
Всё внутри кипело. Он перебирал аргументы, сцены, лица, воспоминания. И всё не складывалось в прямую линию. Каждая мысль была как обрыв кабеля — бьёт током, но не даёт сигнала.