Вернувшись в офис, она увидела Тома. Он сидел у окна, глядя на прохожих. Оливия подошла к нему.
— Том, нам нужно поговорить, — её голос был мягким, но решительным.
Томас медленно повернулся. Его глаза были наполнены печалью.
— О чём, Оливия? О Джеке? О его "героических" поступках?
— О нас, Том. О нашей дружбе, — ответила Оливия. — Я знаю, что я натворила. Я была слепа. Я так поглощена этим делом, своими чувствами… Я не замечала тебя. Я не ценила тебя.
Томас встал, его лицо было непронсуществу
— Нет, Оливия. Это не ты. Это я. Я просто устал быть тенью. Устал быть тем, кто всегда рядом, но никогда не видим. Устал видеть, как ты тянешься к опасным людям, пока я… пока я просто существую рядом.
Его слова были острыми, как лезвия, и они ранили Оливию в самое сердце. Она поняла, что его боль была глубже, чем она думала.
— Том, пожалуйста… Я не хочу тебя терять. Ты мой лучший друг.
— Лучший друг? — его голос был полон горечи. — Когда ты тянулась к нему, разве ты думала о "лучшем друге"?
Напряжение в комнате стало почти физически ощутимым. Их дружба, которая была основой её жизни, теперь висела на волоске. Оливия понимала, что она сделала непозволительную ошибку, и теперь ей приходилось платить за это. Она стояла на грани разрыва не только со своим сердцем, но и со своим единственным настоящим другом. Лондонский туман, казалось, сгущался вокруг них, скрывая путь к примирению.
Глава 18: Потерянные в тумане
После эмоционального разговора в офисе, между Оливией и Томасом повисла ледяная тишина. Слова Томаса, сказанные с такой болью и горечью, пронзили её насквозь. Она видела, как сильно он страдал, и осознание этого было почти невыносимым. Она сделала ошибку, возможно, самую большую ошибку в своей жизни, и теперь ей приходилось платить за неё разрушением самой дорогой дружбы.
Они продолжали работать над делом Джека Освина, но теперь это была механическая рутина. В офисе они почти не разговаривали, обмениваясь лишь короткими, сугубо деловыми фразами. Том, как и прежде, был эффективен и точен, но его прежняя живость, его дружеское участие исчезли без следа. Он стал призраком, исполняющим свои обязанности, но не проявляющим никаких эмоций.
Оливия чувствовала себя потерянной. Без Томаса её мир стал холодным и туманным. Её собственное сердце, разорванное между обманом Джека и болью Томаса, казалось, полностью погрузилось в этот лондонский туман. Она думала о словах Томаса: "Я устал быть тенью". И ей стало мучительно больно осознавать, насколько неблагодарной и слепой она была. Она принимала его любовь, его преданность как должное, никогда не давая ничего взамен, поглощенная своими собственными страстями и проблемами.
Однажды вечером, когда Оливия задержалась в офисе допоздна, Томас, к её удивлению, тоже не ушел. Он сидел за своим столом, уставившись в экран, но не работая. Он просто смотрел.
Оливия собралась с духом. Она должна была попытаться.
— Том, — начала она, её голос был тихим, почти шепотом. — Я… я хочу поговорить. По-настоящему.
Томас медленно повернулся. Его глаза за очками были покрасневшими от недосыпа, и в них читалась глубокая, беспросветная печаль.
— Я слушаю, Оливия.
— Я… я знаю, как сильно я тебя ранила. Я была эгоисткой. Я думала только о себе, о своих чувствах к… к Джеку. И я не видела тебя. Не видела, как тебе больно. Прости меня, Том. Пожалуйста, прости. Ты… ты самый важный человек в моей жизни. Ты моя семья.
Её голос дрогнул, и по щеке скатилась слеза. Она позволила себе быть уязвимой, впервые за долгое время.
Томас смотрел на неё, и в его глазах медленно, болезненно появлялась искра.
— Я… я люблю тебя, Оливия, — тихо произнес он, и в его голосе было столько боли и отчаяния, что сердце Оливии сжалось. — Я всегда любил. С первой встречи. И видеть, как ты тянешься к человеку, который тебя обманывал, который использовал тебя… это было невыносимо. Я не могу просто… быть твоей тенью. Я не могу просто стоять в стороне.
Его слова были исповедью, выстраданной годами молчания. Оливия чувствовала себя так, словно весь мир перевернулся. Она всегда знала, что он заботится о ней, но услышать это прямо, с такой откровенностью, было шоком. И этот шок смешивался с осознанием того, что она могла потерять эту любовь навсегда.