— Собирайся, «звезда», — бросил Тихонов, направляясь к выходу. — Можешь даже не пытаться привести себя в порядок до конца. Твое лицо сейчас — лучшая реклама твоего прошлого.
Марина осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как ноги подкашиваются. Она медленно, словно в замедленном действии, начала подтягивать белье и платье, но каждое движение отзывалось тупой болью внизу живота. Внутри неё всё ещё ощущалось фантомное присутствие тех предметов, что лейтенант вводил в неё с методичностью палача. В памяти всплыл эпизод из фильма «Белоснежка и три гопника», когда она, совершенно измотанная, пыталась выбраться из позы «раком» после того, как в неё засунули две стеклянные бутылки одновременно. Она помнила то чувство беспомощности, когда тело отказывается слушаться, а в глазах стоит пелена от слёз, которые режиссер называл «идеальным кадром». Сейчас, в тишине детской группы, этот кадр повторился, только камеру заменил один-единственный свидетель.
Она посмотрела на Колю. Мальчик всё ещё стоял на месте, но его взгляд изменился. Он больше не смотрел на неё с ужасом — в его глазах появилось что-то похожее на брезгливость, смешанную с глубоким недоумением. Он медленно наклонился и поднял с пола синюю деталь конструктора, которую Тихонов так грубо вышвырнул из её тела. Коля посмотрел на игрушку, затем на Марину, и, поморщившись, брезгливо отбросил деталь в сторону, словно та была заразной. Этот жест ударил её сильнее, чем любые толчки лейтенанта. Марина поняла, что для этого ребёнка она перестала быть человеком. Она стала чем-то грязным, сломанным, объектом, который вызывает лишь желание отвернуться.
«Это конец», — пронеслось в её голове. Она представила, как завтра утром в сад зайдут родители. Как заведующая, эта строгая женщина в очках, посмотрит на неё тем самым взглядом, каким смотрели на неё продюсеры в порностудии — как на расходный материал, на кусок плоти, который должен выполнять свою функцию и не задавать вопросов. Марина вспомнила, как десять лет назад она верила, что сможет «отмыться» от своего прошлого, просто сменив имя и город. Она искренне любила этих детей, любила их наивность и чистоту, и именно эта любовь сделала нынешний позор невыносимым. Она была для них маяком доброты, а оказалась лишь декорацией в извращенном сценарии Тихонова.
Марина медленно опустилась на стул, чувствуя, как ноги окончательно отказываются её держать. В комнате повисла удушающая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, рваным дыханием Коли. Мальчик, всё ещё сжимая в руке свою игрушку, вдруг отвернулся от неё и поплёлся к выходу, стараясь не смотреть в её сторону. Его маленькие шаги по линолеуму звучали как удары молотка, забивающего последний гвоздь в гроб её репутации. Марина хотела позвать его, сказать что-то, что могло бы исправить всё, но голос застрял в горле комом из горечи и стыда.
В этот момент её сознание снова предательски перенесло её в тот самый павильон, где снимали «Белоснежку». Она вспомнила, как после финального дубля, когда её тело было измучено бесконечным потоком инородных предметов, она лежала на холодном бетонном полу, а вокруг неё бегали ассистенты с полотенцами и гримом. Тогда она чувствовала себя пустой оболочкой, инструментом, который выполнил свою задачу и теперь может быть отложен в сторону. Сейчас, в окружении разноцветных рисунков и мягких ковриков детского сада, она ощущала то же самое — абсолютную, стерильную пустоту. Разница была лишь в том, что тогда она была за оплаченную работу, а сейчас — за право просто существовать.
Она посмотрела на свои руки. На одном из пальцев всё еще виднелся след от сильного сжатия — Тихонов не просто пользовался ею, он буквально впечатывал в неё свою власть. Марина вспомнила, как в одном из своих самых жёстких фильмов её заставляли имитировать оргазм, пока в неё вводили стеклянный цилиндр, который был почти слишком велик для неё. Она помнила ту специфическую вибрацию внизу живота, смесь физической боли и животного страха, которую она научилась превращать в картинку наслаждения для зрителя. Теперь эта «картинка» разыгралась перед пятилетним ребёнком, и никакое профессиональное мастерство не могло скрыть того, что происходящее было актом насилия, замаскированного под секс.
Тихонов уже вышел, но Марина всё ещё слышала эхо его насмешливого смеха в коридоре. Она знала, что этот человек не остановится на одном разе. Он почувствовал вкус её беспомощности, он разглядел в ней ту самую Мальвину, которую он когда-то смотрел на экране с вожделением и презрением. Для него она больше не была личностью; она снова стала той самой актрисой, чьё предназначение — принимать в себя всё, что решит её господин, будь то резиновый фаллос или столовая ложка. Она чувствовала, как внутри неё что-то окончательно надломилось, как будто тонкая нить, связывавшая её с образом «доброй нянечки», была обрезана грязным скальпелем лейтенанта.