Утром, когда она заходила в детский сад, её охватил почти физический ужас при виде родителей, забирающих детей. Она видела их спокойные, уверенные лица и чувствовала себя грязным секретом, который вот-вот вырвется наружу. Когда в группу зашел Коля со своим отцом, Марина замерла. Тихонов шел впереди, его походка была вызывающе уверенной, а взгляд — торжествующим. Он не смотрел на нее прямо, но его легкая, едва заметная ухмылка говорила о том, что он наслаждается её трепетом. Коля же, увидев её, резко отвернулся и спрятался за ногу отца, демонстративно игнорируя её присутствие.
В этот момент Марина вспомнила, как десять лет назад, после особенно жестких съемок с использованием стеклянных цилиндров, она часами сидела в гримерке, глядя в одну точку. Тогда она думала, что её единственная задача — просто пережить этот день, чтобы получить гонорар и забыть об этом. Сейчас ситуация была идентичной: она снова была в ловушке, где её тело было разменной монетой, а единственный способ сохранить остатки социального статуса заключался в том, чтобы подчиниться человеку, который её презирал.
Тихонов подошел к ней вплотную, когда остальные родители уже начали расходиться, создавая вокруг них иллюзию приватности в шумном коридоре. Он не касался её, но Марина чувствовала исходящий от него запах дорогого табака и холодную уверенность хищника. Он наклонился, делая вид, что обсуждает что-то с Колей, но его голос, приглушенный и вкрадчивый, был адресован только ей:
— Сегодня после обеда, Марина Сергеевна. В раздевалке. И не забудь подумать о «реквизите». Я вспомнил одну сцену из твоего фильма с пластиковыми стаканами, которая мне очень понравилась.
Марина почувствовала, как внутри всё сжалось. Воспоминание о той съемке вспыхнуло в мозгу резкой вспышкой: она помнила, как холодный пластик врезался в её плоть, как режиссер требовал, чтобы она «растягивалась» до предела, пока она имитировала экстаз, задыхаясь от боли и унижения. Тогда это была работа, часть контракта, игра на публику. Сейчас же эта «игра» превратилась в личную пытку, где роль зрителя исполнял человек, имеющий над ней полную власть.
Весь день прошел как в тумане. Марина пыталась заниматься с детьми: читала сказки, помогала им рисовать осенние листья, но её голос дрожал. Она видела, как Коля поглядывает на неё — не с прежним обожанием, а с каким-то странным, почти взрослым знанием. Каждый раз, когда она наклонялась, чтобы поправить игрушку или помочь ребенку застегнуть пуговицу, ей казалось, что всё её тело кричит о том, что произошло вчера. Она чувствовала себя обнаженной даже в своем самом закрытом платье, словно кожа стала прозрачной, обнажая все те старые шрамы и метки, которые оставили после себя десятки фильмов.
Когда наступил час, и детей наконец забрали, Марина с замиранием сердца направилась к раздевалке. Коридоры «Звёздочки» теперь казались ей бесконечными лабиринтами, ведущими в одну и ту же точку — на тот самый холодный стол, где её достоинство методично стиралось в порошок. Она вошла в помещение, и дверь за ней захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. Тихонов уже ждал её там. Он сидел на скамье, расстегнув верхнюю пуговицу кителя, и в его руке она заметила какой-то предмет, который он медленно вращал в пальцах.
— Ты принесла что-нибудь на свой вкус, или мне снова использовать то, что подвернется под руку? — Тихонов поднялся, его голос звучал лениво, почти скучающе, но в глазах горел хищный интерес.
Марина молчала, чувствуя, как внизу живота снова начинает ныть знакомая, тупая боль. Она вспомнила один из своих самых изматывающих съемочных дней десять лет назад, когда её заставили использовать серию стеклянных расширителей, которые постепенно увеличивались в диаметре. Тогда она лежала на кожаном диване в студии, чувствуя, как стекло растягивает её ткани до предела, и каждый новый предмет вызывал у неё не оргазм, а тихий, сдавленный всхлип, который режиссер приказывал превратить в «крик наслаждения». Сейчас, в этой тесной раздевалке, пахнущей резиной и детскими сандалиями, она ощутила тот же самый паралич воли.
Лейтенант подошел к ней вплотную, и Марина увидела, что в его руке был зажат большой пластиковый стакан из-под йогурта, найденный, видимо, в мусорном ведре или в уголке для поделок. Он медленно провел ребром стакана по её щеке, а затем спустился ниже, к декольте.
— В «Белоснежке» был момент, когда в тебя запихивали всё, что попадалось под руку в подворотне, — прошептал он, толкая её в сторону узкой скамьи. — Давай проверим, насколько ты всё еще эластична, Мальвина.