— Смотри, Коля, смотри, как твоя нянечка умеет развлекаться! — прорычал Тихонов, ускоряя темп. — Она настоящая звезда, она знает, как правильно кричать!
Марина чувствовала, как реальность окончательно рассыпается на части. Она больше не была в детском саду, она была в эпицентре кошмара, где декорации из мягких ковров и рисунков на стенах смешивались с воспоминаниями о грязных простынях и запахе хлорки в дешевых студиях. Тихонов продолжал вбивать в неё себя, используя её тело как манекен, а голос Коли, который всё еще молчал в дверях, казался ей призрачным эхом из другого мира. В этот момент она вспомнила съемки «Белоснежки», когда её заставляли держать в роту и заднице одновременно несколько предметов, пока трое мужчин сменяли друг друга, не давая ей даже секунды, чтобы просто вдохнуть. Тогда она научилась смотреть в потолок, фокусируясь на одной точке, чтобы не видеть лиц тех, кто её использует. Сейчас она снова применила эту технику, уставившись в трещину на потолке раздевалки, стараясь превратить себя в камень.
— Давай, Мальвина, не останавливайся! — рявкнул Тихонов, и его рука с силой вцепилась в её горло, не перекрывая дыхание, но заставляя её голову неестественно выгнуться. — Покажи мальчику, как ты работала в своих лучших фильмах!
Он резко сменил ритм, нанося глубокие, почти болезненные толчки, которые заставляли её внутренние органы сжиматься. Марина почувствовала, как из глаз брызнули слезы — не от удовольствия, а от осознания своего полного бессилия. Она вспомнила, как после одного из особенно жестких съемочных дней в двадцать один год она часами лежала в ванне с теплой водой, пытаясь смыть с себя ощущение чужеродности, которое оставалось внутри даже после того, как все предметы были извлечены. Это ощущение «расширенности» и пустоты преследовало её годами, и теперь Тихонов вернул её в то состояние, методично уничтожая всё, что она успела построить за десять лет тишины.
Внезапно Тихонов замер. Он почувствовал, что она больше не сопротивляется, что она полностью сдалась, превратившись в покорную машину. Его это, кажется, немного разочаровало, но в то же время возбудило. Он резко выдернул себя из неё, и Марина бессильно обмякла на скамье, чувствуя, как по бедрам стекает что-то липкое и горячее. Она не знала, была ли это смазка, кровь или просто следы его триумфа. Лейтенант, тяжело дыша, начал медленно одеваться, даже не глядя на неё, словно она была старым, изношенным предметом мебели, который больше не представляет интереса.
Тихонов застегивал ремень, и этот резкий звук кожи о кожу прозвучал в тишине раздевалки как выстрел. Он наконец перевел взгляд на Колю, который всё так же стоял в дверях, словно приклеенный. Мальчик не плакал, не кричал, он просто смотрел — глубоко, осознанно, с каким-то пугающим взрослым сочувствием, смешанным с отвращением. Эта сцена окончательно стерла грань между реальностью и фильмом; Марина почувствовала, что сейчас она находится в самом центре своего самого постыдного кадра, только теперь камеру заменял взгляд ребенка.
— Всё, Коленька, прогулка окончена, — бросил лейтенант, подходя к мальчику и бесцеремонно хватая его за плечо. — А теперь слушай внимательно. Если хоть одно слово о том, что ты здесь видел, вылетит из твоего рта дома или в садике, твоя любимая нянечка больше никогда сюда не вернется. Она уедет очень далеко, в место, где нет детей, и будет делать то, что ей прикажут. Понял?
Коля медленно кивнул, не отрывая взгляда от Марины. Она лежала на скамье, всё еще обнаженная, с растрепанными волосами и затуманенным взглядом. В этот момент она вспомнила, как в одном из своих ранних фильмов, «Секреты за закрытой дверью», её заставляли играть роль заложницы, которую наказывают за молчание. Тогда она имитировала страх, чтобы зритель почувствовал напряжение. Сейчас же страх был подлинным, он сковывал её легкие, не давая сделать полноценный вдох. Она видела, как лейтенант буквально выталкивает ребенка из комнаты, и дверь с глухим стуком закрылась, оставив её одну в оглушительной тишине.
Марина медленно села, чувствуя, как тело отзывается ноющей, распирающей болью. Внутри всё горело — следствие использования линейки, мячика и грубых толчков Тихонова. Она потянулась к своей одежде, но заметила, что он намеренно разбросал её вещи по всей раздевалке. Ей пришлось встать на ноги, и в этот момент она почувствовала, как из неё вытекает что-то теплое и липкое. В памяти всплыл эпизод из съемок «Белоснежки», когда после использования стеклянных трубок она обнаружила на простынях красные пятна. Тогда режиссер просто сказал: «Это нормально, Мальвина, это делает сцену более настоящей», и заставил её продолжать сниматься, игнорируя внутренние разрывы. Сейчас, в «Звёздочке», никакой режиссер не скажет ей, что это нормально. Это было свидетельство её окончательного падения.