Марина замерла, чувствуя, как воздух в комнате стал густым и тяжелым. Она попыталась улыбнуться, сохранить маску профессионализма, но голос предательски дрогнул:
— Евгений Викторович, я не понимаю, о чем вы...
— О, не надо этой игры, Марина. Или мне сказать «Мальвина»? — он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и в его глазах вспыхнул недобрый, плотоядный огонек. — «Белоснежка и три гопника». Потрясающая работа. Особенно тот момент с сосисками и бутылкой. Ты была так убедительна в своем унижении. Знаешь, я пересматривал этот фильм несколько раз. Меня всегда возбуждало, как профессионально ты принимала в себя всё, что в тебя запихивали.
Он подошел вплотную, и Марина почувствовала запах крепкого табака и дешевого одеколона. Тихонов обвел рукой пространство детской группы, где еще недавно дети смеялись и играли в кубики. Этот контраст между стерильной чистотой детского сада и грязными воспоминаниями, которые он сейчас вытаскивал на свет, вызвал у неё приступ тошноты. Она вспомнила, как десять лет назад её тело принадлежало всем, кто заплатил за билет или за съемку, как она привыкла к ощущению инородных предметов внутри себя, к тому, что её задний проход и рот были просто отверстиями для реализации чьих-то фантазий.
— Что вы хотите? — едва слышно прошептала она, понимая, что отрицание бесполезно.
— Что я хочу? — Тихонов усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал. — Я хочу повторения, Марина. Но без камер и без гопников. Только ты, я и мои фантазии. Я хочу увидеть, как «Белоснежка» обслуживает старшего лейтенанта прямо здесь, в этом храме чистоты и невинности. И, поверь, мне не нужны просто твои стоны. Я хочу, чтобы ты принимала в себя всё, что попадется под руку, как ты делала это в своих лучших фильмах.
Марина почувствовала, как ноги становятся ватными. Она оглянулась на дверь — та была плотно закрыта, но за пределами группы всё ещё могли ходить другие сотрудники. Страх перед публичным позором, перед тем, что её коллеги и родители детей узнают о её прошлом, перевесил брезгливость. Она представила, как завтрашним утром в садике начнут шептаться о «Мальвине», как её будут смотреть не с уважением, а с похотливым любопытством. Она медленно кивнула, сдаваясь под давлением этого невидимого ультиматума.
Прошло три дня. Это время превратилось в медленную пытку: каждый взгляд Тихонова в коридоре, каждое его мимолетное касание плечом заставляли её внутренности сжиматься. Наконец, настал назначенный вечер. Садик опустел, в коридорах воцарилась звенящая тишина. Тихонов зашел в группу, когда Марина закончила расставлять кроватки. Он не стал тратить время на прелюдии. Грубо развернув её спиной к себе и задрав её юбку, он с силой толкнул её лицом в стол с игрушками.
— Начинай кричать, Мальвина. Как в фильме, — прорычал он, расстегивая ремень. — Я помню, как ты умела имитировать экстаз, когда тебе в рот засовывали колбасу. Сейчас мы попробуем что-то поинтереснее.
Марина зажмурилась, и вспышка воспоминаний обрушилась на неё с новой силой. Она снова почувствовала тот специфический запах студийного пластика и холодного металла, который сопровождал её на съемках «Белоснежки». Тогда, девять лет назад, она remember, как задыхалась, когда режиссер требовал, чтобы она не выплевывала стеклянную бутылку, пока не закончит сцену. Она помнила, как её тело ныло от перенапряжения, когда в неё вводили резиновые фаллоимитаторы, которые были слишком велики для неё, но идеально смотрелись в кадре. Теперь всё повторялось, но без прикрытия профессионального грима и гонораров.
Тихонов действовал с жестокой методичностью. Он не просто хотел её тела, он хотел уничтожить её нынешнюю личность, стерев образ доброй воспитательницы и вернув её в состояние объекта. Он грубо раздвинул её ноги, и Марина почувствовала, как холодный металл столовой ложки, которую он успел прихватить из обеденного блока, коснулся её плоти. С резким, властным толчком он ввел предмет ей во влагалище, заставив её вскрикнуть от неожиданного, острого ощущения. Это было похоже на те старые съемки, где инородные вещи становились частью сценария, но сейчас это ощущалось как надругательство над её новой, чистой жизнью.
— Давай, Мальвина, не молчи! — прорычал он, переходя к более грубым действиям. — Покажи мне ту самую страсть, за которую тебе платили тысячи!
Он начал использовать всё, что оказалось под рукой. Один из крупных деталей конструктора LEGO, твердый и ребристый, был с силой втиснут в неё вслед за ложкой. Марина всхлипнула, её тело сотрясала мелкая дрожь. Она чувствовала, как пластик растягивает её изнутри, вызывая знакомое, болезненное чувство распирания, которое когда-то стало её профессиональным стандартом. Тихонов, возбужденный её беспомощностью, вошел в неё своим членом, вбивая пластиковую детальку еще глубже. Его движения были рваными, неистовыми, он буквально вколачивал её в стол, заставляя игрушки вокруг них разлетаться в разные стороны.