Коля стоял неподвижно, его маленькие плечи дрожали. Он видел, как его любимая Марина Сергеевна, которая каждое утро встречала его доброй улыбкой и помогала завязывать шнурки, теперь издавала странные, пугающие звуки, пока какой-то мужчина грубо двигал ею, как куклой. Мальчик посмотрел на разбросанный по полу конструктор, на синюю деталь, которая всё ещё лежала рядом с его ботинком, и в его глазах отразилось глубокое, взрослое непонимание. Он не знал слова «шантаж» или «порнография», но он видел, что происходит что-то по-настоящему страшное, и эта картина навсегда выжглась в его детской памяти.
Тихонов, достигший своего пика, с глухим стоном выплеснул в неё всё своё возбуждение, не прекращая сжимать её волосы. Когда он наконец отстранился, он не спешил уходить. Он медленно расстегнул ширинку, поправляя форму, и с насмешливым видом посмотрел на Марину, которая всё ещё лежала лицом в столе, тяжело и прерывисто дыша. Внутри неё всё ещё ощущалось инородное присутствие — остатки пластика и металла, которые он вводил в неё с такой жестокой страстью. Она чувствовала, как по бедрам стекает что-то липкое и горячее, и эта физическая грязь казалась ей сейчас единственной реальностью.
Тихонов медленно обернулся к Коле, который всё ещё стоял в оцепенении, глядя на них. Лейтенант не выглядел смущенным; напротив, в его взгляде читалось хищное удовлетворение. Он подошел к мальчику и, присев на одно колено, похлопал его по плечу, словно старого приятеля.
— Видишь, Коля, какая Марина Сергеевна молодец? Она просто показывала тебе, как правильно играть в «прятки» с секретами. Только это очень взрослые секреты, понимаешь? — Тихонов усмехнулся, и эта усмешка была полна яда. — Ты ведь хороший мальчик, правда? Хорошие мальчики не рассказывают о секретах, иначе им перестанут давать конфеты. Или, что еще хуже, их любимых учителей заберут из садика навсегда.
Марина, всё ещё прижатая к столу, почувствовала, как холодный пот прошибает её до костей. Она медленно подняла голову, её волосы спутались, а на лбу виднелось красное пятно от удара. Глядя на Колю, она увидела в его глазах не только страх, но и какое-то новое, пугающее знание. Он больше не видел в ней святой наставницы; теперь она была для него кем-то другим — кем-то сломанным и грязным. В этот момент она вспомнила, как десять лет назад после съемок «Белоснежки» она часами отмывала себя в душе, пысьтаясь смыть ощущение чужого присутствия, запах резины и металла. Но тогда она смывала физическую грязь. Сейчас она понимала, что никакое мыло не поможет стереть этот вечер из памяти ребенка.
Тихонов поднялся, поправляя китель. Он взглянул на Марину, которая пыталась прикрыться остатками юбки, и в его глазах снова вспыхнул тот самый огонек власти.
— Ты ведь понимаешь, что это был только первый сеанс, Мальвина? — Тихонов произнес это почти шепотом, наклонившись к самому её уху. — Теперь ты понимаешь, что твоя жизнь в «Звездочке» зависит не от твоих заслуг как педагога, а от того, насколько качественно ты будешь исполнять мои сценарии.
Он выпрямился и, не глядя на Марину, взял Колю за руку. Ребенок шел за отцом молча, его маленькая ладошка выглядела жалкой в огромном кулаке лейтенанта. Перед тем как выйти из группы, Тихонов остановился в дверях и обернулся, бросив через плечо:
— Завтра в это же время. И подумай, что еще из этого кабинета может оказаться внутри тебя. Фантазия — это то, чего мне не хватало в тех старых фильмах.
Когда дверь за ними захлопнулась, в комнате воцарилась такая тишина, что Марина слышала, как в коридоре тикают настенные часы. Она осталась лежать на столе, не в силах пошевелиться. Внутри неё всё еще пульсировала тупая боль, а инородный предмет — та самая ложка, которую Тихонов в спешке забыл извлечь — продолжала раздражать ткани, напоминая о произошедшем при каждом вдохе.
Она медленно сползла на пол, и её взгляд упал на синюю деталь конструктора, оставленную Колей. Марина потянулась к ней, и пальцы дрожали так сильно, что пластик с глухим стуком покатился по линолеуму. В этот момент её накрыла волна воспоминаний: она вспомнила, как в двадцать один год, снимаясь в сцене с «гопниками», она лежала на грязном матрасе в холодном ангаре, а режиссер заставлял её принимать в себя стеклянную бутылку, которая была слишком тяжелой и холодной. Тогда она думала, что это вершина её унижения, что хуже быть не может. Она помнила, как задыхалась, чувствуя, как стекло растягивает её изнутри, и как она смотрела в объектив камеры, стараясь скрыть слезы за фальшивой улыбкой.