Марина медленно поднялась с пола, чувствуя, как ноги дрожат, а тело кажется чужим и натруженным, словно она снова провела двенадцать часов на съемочной площадке под палящими софитами. С трудом справившись с металлическим предметом, который Тихонов оставил внутри неё, она с глухим стоном извлекла ложку. Звук металла, ударившегося о край пластикового таза, прозвучал в тишине группы как выстрел. Она смотрела на этот кусок столовой утвари, испачканный её слизью и позором, и чувствовала, как её охватывает глухая, безысходная ярость.
Она подошла к зеркалу, висевшему в уголке для переодевания детей. Из отражения на неё смотрела женщина с размазанной тушью и красным пятном на лбу. В этом взгляде не было больше той мягкости, которой она так гордилась последние десять лет. Теперь в глазах читалась та же пустота, что и у двадцатилетней Мальвины, когда та лежала на холодном бетоне, ожидая, пока в неё введут следующий, еще более массивный резиновый фаллос. Она вспомнила, как в одном из своих самых известных фильмов её заставили имитировать оргазм, пока в неё одновременно входили двое мужчин, а третий вбивал ей в горло стеклянный цилиндр. Тогда она научилась разделять сознание и плоть: тело принадлежало зрителю, а душа пряталась где-то глубоко в темном углу, там, где никакой режиссер не мог её достать.
Но теперь этот «темный угол» был разрушен. Тихонов не просто воспользовался её телом — он втащил её прошлое в пространство, которое она считала своим святилищем. Марина огляделась вокруг: разноцветные коврики, рисунки детей на стенах, аккуратно сложенные кубики. Всё это теперь казалось декорациями к новому, самому жестокому фильму в её карьере, где роль «жертвы» была прописана до мельчайших подробностей. Она представила, как завтра она снова будет улыбаться детям, будет рассказывать им сказки о добрых волшебниках, зная, что в её сумке или в шкафу с игрушками Тихонов может потребовать спрятать любой предмет для их следующей «игры».
Внезапно её мысли прервал звук. В коридоре послышались шаги — видимо, охранник обходил здание перед закрытием. Марина в панике начала собирать свои вещи, лихорадочно поправляя юбку и пытаясь стереть с лица следы надругательства. Она действовала на автомате, как когда-то на съемочной площадке, когда ей нужно было за секунды переодеться из образа «невинной невесты» в «доступную шлюху», чтобы не задерживать график съемок. Эта профессиональная привычка к быстрой адаптации сейчас была её единственным спасением, позволяя не сойти с ума от осознания произошедшего.
Следующее утро началось с оглушительной, почти физически ощутимой тишины. Марина стояла у окна, наблюдая, как родители один за другим высаживают детей из машин. Каждый раз, когда кто-то из взрослых улыбался ей, кивал или говорил «доброе утро», она чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Её кожа всё ещё горела в тех местах, где пальцы Тихонова оставили глубокие багровые следы. Она надела плотную блузку с высоким воротником и длинную юбку, стараясь скрыть следы вчерашнего кошмара, но ощущение инородности не покидало её. Ей казалось, что запах того самого пластика и металла въелся в её поры, что любой, кто подойдет ближе, почувствует аромат позора.
Когда в группу зашел Коля, Марина на мгновение замерла, едва не выронив из рук книгу с картинками. Мальчик не стал бежать к ней, как обычно. Он остановился в двух шагах, глядя на неё странным, изучающим взглядом. В этом взгляде не было детской непосредственности — только какое-то тяжелое, преждевременное знание. Марина хотела что-то сказать, обнять его, извиниться за всё, что он увидел, но слова застряли в горле. Она вспомнила, как в одном из своих фильмов «Мальвину» заставили играть роль испуганной школьницы, которую наказывает строгий учитель. Тогда она умело имитировала трепет и смущение, но сейчас её собственный страх был настоящим. Она видела, как Коля украдкой посмотрел на стол с игрушками, и её сердце пропустило удар.
Весь день прошел как в тумане. Марина механически руководила занятиями, читала стихи, помогала детям обедать, но её сознание постоянно возвращалось к образу Тихонова. Она ловила себя на том, что прислушивается к каждому шороху в коридоре, к каждому звуку открывающейся двери. Она знала, что он придет. И самое страшное было в том, что она уже начала внутренне готовиться к этому. Она поймала себя на мысли, что в её голове снова всплывают инструкции режиссера десятилетней давности: «расслабься», «не сопротивляйся», «представь, что тебе это нравится». Она ненавидела себя за эту автоматическую покорность, за то, что её тело, обученное десятилетием эксплуатации, снова переходило в режим «инструмента».