— Здравствуй, родная, — прошептал он, и в его голосе звенела нежность, словно струна, затронутая лёгким ветром.
Сиен ответила улыбкой, но тут же отвела глаза. Не её дело — нарушать этот момент. Она нажала кнопку вызова, и когда появилась медсестра, тихо попросила:
— Можно мне в парк? Ненадолго.
Тейлор, наблюдая, как кресло выкатывают из палаты, поднял бровь:
— А она куда?
Фрэя лишь махнула рукой:
— Прогуляться.
Его внимание привлекли листки на прикроватном столике Сиен. Он взял их, пробежался глазами по строкам — и вдруг замер.
— Боже… — прошептал он, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который бывает только у одержимых. — Это же чистое золото.
Каждое слово, каждая строфа — будто отлитая в совершенстве мелодия, ещё не озвученная, но уже живая. Он перечитывал их снова и снова, как будто боялся, что они исчезнут.
Когда Сиен вернулась, он не стал тянуть.
— Дай мне их, — сказал Тейлор, и в его голосе звучала не просьба, а почти мольба. — Эти стихи должны стать песнями.
Она кивнула, и он, будто получив сокровище, прижал листы к груди.
— Ты знаешь, — его пальцы нервно запутались в кудрях, — твои слова… они как будто созданы для музыки. Они — как душа нашей группы.
Он замолчал, глядя на неё с внезапной теплотой.
— Чёрт, мне даже кажется… ты как сестра. Сестра по духу.
Фрэя сидела в углу, сжавшись в тени, будто сама стала частью мрака, заползающего по стенам палаты. Ее пальцы судорожно сжимали край простыни, оставляя на ткани морщины, похожие на шрамы.
Каждое слово Тейлора — "сестричка", "твои стихи — это магия", "ты так нам нужна" — вонзалось в нее, как лезвие. Она чувствовала, как внутри поднимается что-то чёрное, липкое, ненасытное. Это была не просто зависть. Это была ярость — медленная, кипящая, как расплавленный металл, заливающий всё изнутри.
Сиен смеялась, её голос звенел, как колокольчик, а Тейлор смотрел на неё так, будто в её руках лежали не листки со стихами, а ключи от рая.
Фрэя стиснула зубы.
"Почему она?.."
Её пальцы сами потянулись к мелку. Белая простыня превращалась в холст для её мрачных видений: перекошенные кресты, скелеты с пустыми глазницами, тянущие к ней костлявые руки. Линии становились резче, агрессивнее, будто она выцарапывала ими свою боль.
— Фрэя…
Голос медсестры прозвучал неуверенно, словно она боялась нарушить тишину, но ещё больше боялась того, что творилось перед ней.
— Всё ли у тебя в порядке?
Фрэя медленно подняла глаза. В них не было ни следа прежней мягкости — только холодная, отстранённая пустота.
— Конечно, — её губы растянулись в подобии улыбки, но в ней не было ни капли тепла. — Почему это вас вдруг заинтересовало?
Медсестра замерла, почувствовав, как по спине пробежал ледяной мурашек.
Что-то в Фрэе сломалось.
И, похоже, уже не починить.
Усмешка скользнула по губам Фрэи, холодная и безжизненная, будто трещина на фарфоровой маске. Она не удостоила медсестру даже взглядом, снова погрузившись в свое мрачное творчество. Но внутри — за этой ледяной стеной — бушевал шторм.
Тучи сгущались.
Врачи, обмениваясь тревожными взглядами, наконец, приняли решение.
Нужен специалист.
Нужен Рубини.
Дверь палаты открылась без стука.
Рами Рубини замер на пороге, его профессиональное спокойствие на миг дрогнуло.
Перед ним, склонившись над листом бумаги, сидела девушка. Ее волосы — некогда ухоженные, а теперь спутанные и тусклые — падали на бумагу, словно вуаль, скрывающая ее лицо. Она рисовала.
Словно завороженный, он сделал шаг ближе.
И почувствовал, как ледяная рука сжимает его сердце.
Боже…
На бумаге оживали кошмары.
Искаженные лица, кричащие в беззвучной агонии. Когтистые тени, сплетающиеся в чудовищные фигуры. Кровавые мазки, будто сама бумага истекала.