Лицо крёстного исказилось. Вены на шее набухли, как канаты.
— Кто?! Я разорву его на части!
Фрэя внутренне усмехнулась – как легко он клюнул.
— Нет! – она схватила его за рукав, её голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемого возбуждения. – Если поднимется шум… что скажут люди? Что подумают о нас? – её пальцы впились в его руку. – Мы будем как загнанные зверьки…
Сиен, сидевшая в коляске, с ужасом наблюдала эту сцену. Её губы дрожали, но слова застревали в горле.
— Фрэя… – наконец вырвалось у неё, – ты лжёшь…
Лучано резко обернулся к Сиен, затем к Фрэе. В его глазах вспыхнуло понимание – слишком запоздалое.
Фрэя улыбнулась.
Это была улыбка, от которой кровь стынет в жилах.
Внезапным движением, стремительным как удар змеи, Фрэя набросилась на Сиен. Её пальцы впились в хрупкую шею подруги, сжимаясь с мертвой хваткой. Губы Фрэи искривились в улыбке, которая не имела ничего общего с радостью — это был оскал хищника, почуявшего кровь.
— Одно слово... — её шёпот обжигал, как раскалённое железо, — ...и я сотру тебя в порошок.
Каждое слово падало, как молот, разбивая последние остатки доверия между ними. Воздух вокруг сгустился, наполняясь электрическим напряжением предгрозовой тишины. Сиен почувствовала, как её собственное дыхание становится прерывистым — не только от физического удушья, но и от осознания, что перед ней больше не та Фрэя, которую она знала.
— Ты... не посмеешь... — выдохнула Сиен, её голос дрожал, как последний лист на осеннем ветру. В глазах, полных слёз, читалась не только паника, но и тщетная надежда на пробуждение былой подруги.
Фрэя разжала пальцы, но её взгляд остался ледяным. Губы сжались в тонкую белую нить — живое воплощение непреклонной решимости.
— Не забывай, кто здесь держит нити, — произнесла она, и в голосе этом не осталось ничего человеческого. — Я сделаю всё необходимое. Тебе же лучше позаботиться о собственном выживании.
Сердце Сиен забилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Мысли путались, как испуганные птицы в клетке. Она поняла главное — игра перешла в смертельную стадию, и ставкой стала её жизнь.
Лучано Гарцони стоял посреди белоснежного коридора, его тень резко падала на стену, удлиняясь до нелепых размеров. В глазах читалось смятение, смешанное с нарастающей тревогой.
— Фрэя, — начал он осторожно, — прежде чем действовать, нужно...
— Крёстный, умоляю! — её голос сорвался на визгливую ноту, руки дрожали, цепляясь за его рукав. — Они не оставят нам выбора! Сиен... Сиен нужна помощь, а не эти... грязные прикосновения!
Слёзы — настоящие или искусные — текли по её щекам. Лучано сжал кулаки, его челюсть напряглась. Образы насилия, которые рисовала его крестница, разожгли в нём ярость старого волка, привыкшего защищать своё.
— Хорошо, — прорычал он, разворачиваясь к выходу. — Сейчас же уезжаем.
Фрэя поспешила за ним, толкая коляску с Сиен. Каждый шаг отдавался эхом в пустом коридоре, как удары колокола, отсчитывающего последние минуты чего-то важного.
— Отлично... — прошептала она, наклоняясь к Сиен так близко, что та почувствовала на своей щеке тёплое дыхание. — Теперь мне осталось лишь убедить его отвезти нас туда, где никто не найдёт... А потом... — её губы коснулись уха подруги, — ...убрать последнего ненужного свидетеля.
В глазах Сиен отразилось окончательное понимание — дороги назад нет. Фрэя переступила последнюю грань, и теперь тьма в её душе не знала границ.
Фрэя двинулась к выходу, её шаги были лёгкими и беззвучными, словно она уже стала призраком собственного прошлого. В сознании вырисовывался план — хитроумный, отточенный, как лезвие бритвы. Страхи отступили перед всепоглощающим желанием свободы, перед мечтой о новой жизни, чистой от грязи прежних дней.
Но в воздухе повисло напряжение — тяжёлое, густое, готовое взорваться в любую секунду. Фрэя чувствовала, как волнение сжимает её грудь, будто в этот момент решалась не просто их судьба, а нечто большее.
Осторожно, с почти механической точностью, она втянула кресло с Сиен в салон автомобиля — роскошного, тёмного, как сама ночь, идеально приспособленного для перевозки инвалидных колясок. Машина Лучано Гарцони была воплощением комфорта и скрытности, словно созданной для того, чтобы увозить тайны подальше от чужих глаз.