— Но это же ужасно! — воскликнула она. — Как можно разрушить что-то, что хранит сокровища прошлого? Эта обсерватория — часть нашей истории.
Отец, внимательно глядя на дочь, попытался объяснить:
— Понимаю твою точку зрения, Сиен. Но в нашем мире порой приходится делать трудный выбор. Экономика, потребности людей... Всё это заставляет нас принимать решения, которые не всегда бывают понятными и справедливыми.
Сиен, не выпуская отца из поля своего зрения, глубоко задумалась. В её душе боролись чувства: желание поддержать отца и в то же время нежелание мириться с тем, что вершится на глазах.
— Может быть, мы можем как-то остановить это? — с надеждой предложила она. — Организовать акции протеста, собрать подписи, привлечь внимание общественности!
Отец, устало покачав головой, произнёс:
— Это было бы прекрасно, но... к сожалению, у сильных мира сего свои планы. И они редко прислушиваются к голосу простых людей.
Сиен почувствовала, как её сердце стукнуло сильнее от беспокойства и ностальгии. В этой маленькой обсерватории, чьи полузабытые стены видели не одно столетие, заключалась не только архитектурная красота, но и дыхание истории, которое было готово рассказать свою историю каждому, кто готов был слушать.
— Тогда, может, мы просто попробуем? — вновь воскликнула она, на этот раз с большей решимостью. — Неужели нельзя хотя бы попытаться сохранить это место?
Глава семьи, человек с усталым, но мудрым лицом, пожал плечами, словно пытался сбросить с себя тяжесть неизбежных решений.
— Увы, дорогая Сиен, — произнес он с безмолвной печалью в голосе. — Невозможно.
Сиен, почувствовав накал момента, поднялась из-за стола, и её глаза вспыхнули решимостью. Она сделала шаг к отцу, уверенно опираясь на свои слова.
— Папа, — начала она, стараясь вложить в голос всю свою надежду, — ты ведь понимаешь, что обсерваторий — это не просто здание. Это часть нашей истории, наша память, живая ткань, из которой соткан город. Как можно пренебречь тем, что было олицетворением знаний и мечтаний предыдущих поколений? — Она сделала паузу, замерев под взглядом родителя, который, казалось, пытался понять её страсть. — Мы можем восстановить его, — продолжала она, подбирая слова с тщательностью и изяществом. — Представь, как он будет вновь восходить над городом, как магнит притягивать людей, пробуждая в них стремление к познанию! Разве не стоит потратить усилия, чтобы вернуть эту жемчужину архитектуры к жизни? — Сиен подняла руку, словно ожидая, что любимый отец даст ей возможность окончить мысль. — А торговый центр? Он может появиться в любом уголке, — сжала она кулаки, стараясь донести свою точку зрения. — Неужели цена такой достопримечательности может быть равна очередной витрине со сладостями? Разве не важнее сохранить обсерваторий как символ, а не как просто здание? Не трогай, пожалуйста, эту историческую ценность!
В ответ на её слова глава семьи с силой стукнул кулаком по столу, и звук раздался в комнате как громкий удар молнии.
— Всё! Я принял решение: если моя фирма выиграет тендер, обсерватория будет снесена!
Сиен сжала кулаки так крепко, что побелели суставы. Глаза её горели яростью и решимостью:
— Папа, если ты это сделаешь, я навсегда прекращу с тобой общаться!
— Сиен! Ты не забываешь, кому мы обязаны тем, что у нас есть этот дом?! Вещами, ресторанами?! Вы все обязаны мне! Мне, Сальваторе Мальтези!
Разъярённый крик отца эхом прокатился по комнате, но Сиен не желала больше слышать его слова. Волнение, бурлящее в ней, подсказывало, что из простых слов и убеждений рождается истинная суть жизни. Собрав вещи, она, не в силах сдержать слёзы, выбежала из дома, оставляя за собой лишь гулкое молчание стен, которые когда-то были свидетелями счастья и понимания. Школа ждала её, и она стремилась к свету, к новым надеждам, оставляя позади ту тёмную бурю, которая разразилась в её сердце.
2 ГЛАВА
На противоположной стороне улицы, в уютном доме, принадлежащем Фрэе Риверс, утро распевалось совершенно другой мелодией. Первые лучи солнца, осторожно прокрадывающиеся сквозь шторы, коснулись её лица, вызывая у девушки лёгкое недовольство. Фрэя недовольно зарычала, словно пытаясь ускользнуть от щекотливого прикосновения дня, и, как ненадёжный укрыватель, натянула одеяло на голову, будто оно могло защитить её от повседневных забот. "Снова в школу... Господи, куда же ты делось, беззаботное детство?" — прошептала она, тяжело вздыхая, словно этот вздох должен был унести с собой все тяготы и тревоги, беснующиеся в её душе. Словно хотела в последний раз обратиться к тем безмятежным дням, когда все, что было нужно, — это радость играть и мечтать.