Мы погрузились в память тонущего матроса. Ледяная вода, крики, хруст ломающегося корпуса. Я вела Каспиана, как всегда, своим сознанием указывая ему на ядро страха — не на физическую боль, а на ужас перед бесконечной, безразличной пучиной. И он следовал за мной, его присутствие было тяжелым якорем в бушующем хаосе.
Но что-то пошло не так.
Вместо того чтобы отступить, когда боль была отделена, его сущность внезапно рванулась вперед. Не к памяти матроса, а.. ко мне. К тому месту в моем сознании, где заканчивалась чужая боль и начиналась моя собственная.
Это было похоже на удар током. На вторжение.
«Дай мне», — прозвучал его голос, но в нем не было привычной сдержанности. Был голод. Древний, ненасытный. «Я показал тебе свою тьму. Теперь покажи мне свою. Всю».
Я попыталась отстроиться, оттолкнуть его, но было поздно. Наша связь была слишком глубокой. Он нашел лазейку и входил в меня — не как любовник, а как завоеватель.
Видение кораблекрушения исчезло. Мы больше не были в памяти матроса. Мы были в моей памяти.
Боль. Острая, жгучая боль в боку. Я семи лет, падаю с велосипеда. И тут же — его восприятие этой боли. Не как детского ушиба, а как хрупкой, мимолетной искры жизни, которую он, вечный, жаждет и презирает одновременно.
Страх. Я в школьном туалете, надо мной смеются одноклассницы. Их слова — иголки, вонзающиеся в кожу. И он чувствует это — не социальный ужас, а чистую, концентрированную боль изгоя, ту самую, что он пожирал веками. Его интерес стал острым, почти болезненным.
Одиночество. Ночь после похорон бабушки. Пустая квартира, тикающие часы. Та самая, знакомая тоска, что привела меня к его порогу. И он... он обволок ее. Не чтобы утешить, а чтобы вкусить. Понять ее состав, ее оттенки. Потому что это была моя тоска. И значит, она была особенной.
— Остановись! — мысленно закричала я, чувствуя, как моя собственная жизнь выворачивается наизнанку под его пристальным, безжалостным взглядом.
«Нет», — был простой, неоспоримый ответ. «Ты взяла мои боли. Теперь моя очередь. Это справедливо, не так ли?»
Его сознание, темное и безбрежное, проникало все глубже, вытаскивая на свет все, что я так тщательно прятала даже от самой себя. Стыд за свою слабость. Гнев на мир, который заставил меня страдать. Темное, тихое удовольствие от того, что я могу чувствовать боль других — потому что это делало меня особенной. Потому что это оправдывало мое одиночество.
Он видел все. И он... наслаждался этим.
Внезапно фокус сместился. Он наткнулся на то, что было спрятано глубже всего. На те самые сны. На нашу с ним связь в мире теней. На то странное, извращенное влечение, что я испытывала к его сущности.
И тут его натиск изменился. Из любопытства он превратился во что-то иное. Что-то... более личное.
Видения сменились. Теперь это были не мои воспоминания, а его фантазии, искаженные нашим общим опытом.
Я увидела себя стоящей в Сердцевине, но стены здесь были не из тьмы, а из застывших воплей. Он был передо мной в своей самой чудовищной форме — сгустком протовещества, колышущейся массой глаз, теней и щупалец.
И эти щупальца из плоти и тени обвивали мои руки, ноги, шею, не причиняя боли, а лишь удерживая с невероятной силой. Это не было насилием. Это было обладанием. Полным и тотальным.
Я чувствовала не отвращение. Я чувствовала... притяжение. Моя плоть под его прикосновением не онемела от ужаса, а ответила дрожью. Запретной, шокирующей дрожью. Потому что в этом жутком акте была абсолютная, пугающая правда. Он видел всю мою тьму, все мои уродливые изъяны, и желал их. Не вопреки им, а из-за них.
Другое видение. Я лежала на холодном каменном полу библиотеки, а его тень, живая и плотная, накрывала меня, как второе одеяло. Она проникала в меня — не физически, а метафизически, заполняя каждую трещину в моей душе, каждую пустоту, оставленную одиночеством. Это было похоже на утопление в черном меду. Удушающе, страшно и.. блаженно. Я была не собой. Я была частью него. И в этом стирании границ был покой, по сравнению с которым вся моя прежняя жизнь казалась судорогой.
«Вот кто ты есть», — прошептал он, и его голос был одновременно и внутри меня, и снаружи, как биение моего собственного сердца. «Не жертва. Не гостья. Ты плоть от плоти моей боли, кровь от крови моего проклятия. Ты — мое».