Я проснулась. Вернее, меня вырвало из этого кошмара-сновидения. Я лежала на полу библиотеки, в луже ледяного пота, вся дрожа. Сердце колотилось, выбивая сумасшедший ритм. Физической боли не было. Было ощущение... опустошенности. И одновременно — странной, извращенной полноты.
Я подняла глаза. Он стоял над моим креслом, смотря на меня. Его глаза светились в полумраке, и в них не было ни победы, ни раскаяния. Было понимание. Он видел, как я отреагировала на его вторжение. На его жуткие, запретные видения. Он видел не только мой ужас, но и мое... возбуждение. Смешанное с отвращением, да. Но настоящее.
— Теперь ты знаешь, — тихо сказала я, мой голос был хриплым. — Всю грязь. Все темные уголки.
Он медленно кивнул.
— Да. И теперь они принадлежат мне. Как моя тьма принадлежит тебе.
Он протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Я колебалась лишь мгновение, прежде чем принять ее. Его когти мягко сомкнулись вокруг моих пальцев. Его прикосновение было ледяным, но оно жгло мне кожу.
Это не была любовь в том смысле, как ее описывают в романах. Это было что-то древнее, примитивное и бесконечно более сложное. Союз двух изломанных душ, нашедших в ужасе и боли друг друга единственно возможную форму интимности. Это было запретно. Это было опасно.
И я уже не могла представить себе жизни без этого.
Глава 9.
КАСПИАН
Она лежала на полу, дрожащая, как пойманная птица, с глазами, в которых читался ужас и… признание. Признание той истины, что я ей показал. Она была моей. Не в смысле собственности, а в смысле родства. Ее тьма откликалась на мою, и в этом отклике была музыка, по сравнению с которой все предыдущие века казались немыми.
Я помог ей подняться. Ее пальцы были ледяными в моей руке, хрупкими, как косточки птицы. Я чувствовал биение ее сердца — бешеный, испуганный ритм, который постепенно замедлялся, синхронизируясь с моим собственным, медленным, как движение континентов. Она не отдернула руку. Она приняла мою хватку. Как приняла мое вторжение.
— Теперь ты знаешь, — прошептала она.
Да, я знал. Я знал вкус ее слез в семь лет, горечь ее одиночества в шестнадцать, холодную сталь ее отчаяния сегодня. Я пробрался в самые потаенные склепы ее души и нашел там не сокровища, а отражение собственных руин. И это было ценнее любого сокровища.
— Да, — ответил я, и мой голос прозвучал тише, привычного скрежета в нем почти не осталось. — И теперь они принадлежат мне. Как моя тьма принадлежит тебе.
Я повел ее из библиотеки. Не в ее комнату, не в какой-то из бесчисленных залов. Я вел ее в Сердцевину. Настоящую. Туда, куда не ступала нога ни одного смертного с тех пор, как я перестал быть одним из них.
Стены Эхо расступались перед нами. Коридоры изгибались, образуя новую, не существовавшую ранее геометрию. Она шла рядом, не задавая вопросов, ее плечо почти касалось моей руки. Ее дыхание было ровным, но я чувствовал вибрацию ее страха. Здоровый, животный страх перед неизвестным. Он был сладок.
Мы остановились перед стеной, которая была не стеной, а завесой из чистой тьмы. Она функционировала, как живой орган.
— Ты готова увидеть, что скрывается за завесой? — спросил я, глядя на ее профиль, озаренный лишь мерцанием самой тени.
Она повернулась ко мне, и в ее глазах не было ни капитуляции, ни вызова. Было принятие.
— Я готова.
Я провел когтем по воздуху, и завеса разорвалась беззвучно, как ткань. За ней не было комнаты. Там было Ничто. Пространство до пространства, время до времени. Здесь обитала моя истинная сущность, лишенная формы, лишенная имени. Просто… существование. Древнее, бесконечно уставшее и бесконечно могущественное.
Мы вошли внутрь. Ее человеческое сознание сжалось от невыразимости этого места. Я чувствовал, как ее разум пытается найти хоть какую-то точку опоры, хоть что-то знакомое, и не находит. Здесь не было ни пола, ни потолка, ни стен. Только бесконечность, и мы — две одинокие точки в ней.
— Это я, Ториэль, — сказал я, и мой голос был не звуком, а самой идеей голоса. — Это то, чем я стал. Сосуд. Тюрьма. Океан тьмы.