Глава 10.
ТОРИ
То, что произошло в Сердцевине, нельзя было назвать сном или видением. Это было посвящение. Инициация. Я прикоснулась к ядру его существа и позволила ему прикоснуться к моему. Теперь его вечность жила во мне не как гостья, а как сожительница. Я чувствовала ее всегда — тихий, мощный гул на заднем плане сознания, подобный шуму океана в раковине.
Мой дар преобразился. Теперь мне не нужно было прикасаться к книгам. Я могла провести рукой по холодному камню стены и ощутить отголоски боли, вмурованные в нее столетия назад. Я могла войти в бальный зал и услышать эхо давно умолкшего оркестра, смешанное с шепотом ревности и сплетен. Дом раскрывал передо мной свои архивы, и я читала их с легкостью, которую прежде не могла себе представить.
Но вместе с силой пришло и нечто иное. Голод.
Впервые я почувствовала его через несколько дней после Сердцевины. Мы с Каспианом работали с очередной душой — солдатом, замурованным заживо в крепостной стене. Когда я отделила клубок его клаустрофобии и предсмертного ужаса, я не просто передала его Каспиану. Я… втянула в себя крошечную частицу. Не саму боль, а энергию, что была в ней заключена. Это было похоже на глоток ледяной воды после долгой жажды.
Я встретилась с взглядом Каспиана. Он смотрел на меня с пониманием, в котором не было осуждения.
— Проклятие делится, — тихо сказал он. — Но и сила — тоже. Осторожнее, Ториэль. Аппетит приходит во время еды.
Он был прав. Следующие «сеансы» я ловила себя на том, что жажду их начала. Ожидание чужой агонии вызывало во мне не страх, а предвкушение. Я становилась не просто хирургом, а… соучастником. Я помогала ему не только из сострадания или по договору, но и потому, что сама начала нуждаться в этом.
И с этим осознанием пришел страх. Не за себя, а за то, во что я превращаюсь.
Однажды ночью я проснулась от жажды. Не физической, а той самой, метафизической. Она жгла меня изнутри. Я встала с кровати и босиком вышла в коридор. Поместье спало, но его сон был чутким, полным шепотов. Я не шла куда-то целенаправленно. Меня вел инстинкт.
Я оказалась в том самом музыкальном салоне, где обитал призрак пианистки. Рояль стоял в лунном свете, который странным образом пробивался сквозь вечный туман за окнами. Я подошла к нему и положила руки на крышку. Холодная полировка обожгла ладони.
И тогда я почувствовала это. Не просто эхо боли, а саму ее плоть. Концентрированную, густую, как патока. Боль отвергнутой любви, которая веками питала эту комнату.
Я не сопротивлялась. Я позволила ей войти.
Это не было похоже на прежние погружения. Тогда я была проводником. Теперь я была сосудом. Темная, сладкая тяжесть разлилась по моим венам, наполняя пустоту, которую я в себе обнаружила. Я зажмурилась, вдыхая воздух, который теперь пах не пылью, а ее духами и горькими слезами. Я чувствовала шелк ее платья на своей коже, ярость ее унижения в своем сердце.
Это было… восхитительно.
— Насытилась?
Я резко обернулась. Каспиан стоял в дверях, его фигура растворялась в тенях коридора. В его голосе не было гнева. Была… усталая нежность.
— Я… я не могла остановиться, — прошептала я, чувствуя, как по моим щекам текут ее слезы.
— Я знаю. Первый раз — самый трудный. — Он вошел в комнату. Его тень скользнула вперед, коснулась моих ног, и я почувствовала, как жгучий восторг внутри меня немного утих, успокоенный его гораздо более древним и мощным присутствием. — Ты больше не просто эмпат, Ториэль. Ты стала Поглотительницей. Как я.
— Я становлюсь монстром, — сказала я, и в моем голосе прозвучало не отчаяние, а констатация факта.
Он оказался рядом в один миг, без движения. Его рука, холодная и тяжелая, легла мне на плечо.
— Нет. Ты становишься собой. Настоящей. Ты всегда была монстром. Как и я. Просто теперь ты перестала притворяться овечкой.
Его слова должны были ранить. Но они принесли облегчение. Да. Он был прав. Вся моя жизнь была попыткой скрыть свою истинную природу, свое уродство.
А здесь, в этом проклятом месте, с этим проклятым существом, я могла быть собой. Голодной, поврежденной, жаждущей чужой боли, чтобы заполнить свою собственную.
Я повернулась к нему и прижалась лбом к его груди. Там, где должно было биться сердце, была лишь бездонная, тихая пустота. Но в этой пустоте был покой.