Она пробормотала что-то во сне, и ее сознание, обычно такое яркое, на мгновение стало прозрачным. Она видела нас. В ее сне мы стояли в центре библиотеки, но книги на полках были сложены не из бумаги, а из застывшего света и тьмы. И мы… мы не просто стояли. Мы были двумя стволами одного дерева, переплетенными так тесно, что уже невозможно было сказать, где начинается одно и заканчивается другое.
Видение было настолько мощным, что на мгновение стало реальностью. Я почувствовал, как ее воля вплетается в мою, не растворяясь, а усиливая. Ее молодость давала моей вечности новую гибкость. Моя сила окутывала ее хрупкость непробиваемым панцирем.
Это было опасно. Эта близость делала меня уязвимым. Она была точкой опоры, но также и точкой отказа. Если я потеряю ее теперь… это будет не просто потеря. Это будет ампутация части меня самого.
Страх должен был охладить мое желание. Но произошло обратное. Он сделал его острее. Ярое, первобытное стремление пометить ее, сделать ее своей настолько необратимо, насколько это вообще возможно.
Я наклонился и коснулся лба ее темени. Не губами. Самой своей сущностью. Я позволил крошечной, контролируемой частице моего проклятия, самой его сердцевины, перетечь в нее. Это не была боль. Это было клеймо. Печать. Обещание.
Она вздрогнула во сне, и ее тело на мгновение выгнулось. Ее аура, та пестрая смесь чужих страданий, что всегда вилась вокруг нее, внезапно потемнела, стала гуще, насыщеннее. Теперь в ней был оттенок моей собственной, древней тьмы. Теперь любой, кто обладал даром видеть, смог бы узнать во мне ее источник.
Она принадлежала мне. Так же, как я принадлежал ей.
Она проснулась. Не резко, а медленно, как будто всплывая из глубоких вод. Ее глаза открылись, и в них не было ни страха, ни растерянности. Было знание. Она чувствовала перемену в себе так же ясно, как и я.
Она посмотрела на меня, и ее губы тронула тень улыбки. Не счастливой, а… удовлетворенной.
— Что ты сделал? — ее голос был хриплым от сна.
— Сделал нас одним целым, — ответил я, не выпуская ее руку. — Не только в духе. Но и в сущности. Отныне мое проклятие — твое. Моя сила — твоя. Мое одиночество… тоже твое.
Она подняла свою свободную руку и посмотрела на нее, как будто впервые видя.
— Я чувствую… — она замолчала, прислушиваясь к новым ощущениям. — Я чувствую дом. Каждый камень.
Каждую тень. Как будто это мое собственное тело.
— Так оно и есть. Отныне ты не гостья в Эхо. Ты его хозяйка. Наравне со мной.
Она медленно села на кровати. Ее движение было более плавным, более уверенным. Голод, мучивший ее ранее, утих, утоленный не только болью пианистки, но и той частицей вечности, что я в нее вложил.
— А что будет со внешним миром? — спросила она, глядя на окно, в котором по-прежнему клубился туман.
— Он останется снаружи, — сказал я. — Или… однажды мы выйдем в него. Но уже не как беглецы. А как хозяева. Чтобы забрать то, что принадлежит нам по праву.
Ее глаза блеснули в полумраке. Не страхом, а интересом. Предвкушением.
— Забрать?
— Боль. Страх. Отчаяние. Все, что мы когда-то пытались отторгнуть, станет нашей пищей. Нашей силой. Мы не будем больше убегать от того, что мы есть. Мы примем это. И заставим мир принять.
Она помолчала, обдумывая мои слова. Я видел, как в ее сознании рождаются и гаснут образы. Улицы города, наполненные людьми, чьи страхи будут для нее как аромат изысканного блюда. Власть, которую мы сможем иметь над ними, просто позволив им ощутить крошечную долю нашей собственной, вечной агонии.
— Хорошо, — наконец сказала она. Ее голос был тихим, но твердым. — Но сначала… научи меня контролировать голод. Я не хочу просто пожирать. Я хочу… наслаждаться.
В ее словах была такая откровенная, неприкрытая тьма, что во мне вспыхнуло пламя гордости и желания. Это была не сломленная девушка, что пришла к моему порогу. Это была королева, принимающая свою корону с высоко поднятой головой.
Я поднялся с кровати и протянул ей руку.
— Тогда начнем сейчас. В библиотеке есть одна душа… особенно громкая. Ее страх был таким изысканным. Он пахнет корицей и страхом быть погребенным заживо. Позволь мне показать тебе, как правильно его вкушать.