Но она просто смотрела. И сквозь вихрь чужого страха, что всегда вился вокруг нее, я почувствовал нечто иное. Не любопытство. Не жалость.
Понимание.
— Я тебя слышала, — тихо сказала она, и ее голос был единственным чистым звуком в этом проклятом месте. — В метро. Я.. почувствовала тебя.
Вот оно. Ключ. Не тот, что отпирает двери, но тот, что может отпереть клетку. Или, напротив, запереть нас обоих в ней навеки.
Я спустился вниз, тень моя растянулась по стене, живая и непослушная.
— Ты пришла, потому что не могла не прийти, — заявил я, останавливаясь в паре шагов от нее. Ближе, чем позволял кому-либо быть за последние десятилетия. — Ты ищешь убежища от чужих страданий. А я.. я предлагаю сделку.
Она не отступила. Ее пальцы сжали края пальто, но взгляд не дрогнул.
— Какую?
— Ты остаешься здесь. Ты помогаешь мне... утихомирить этот шум, — я провел когтем по воздуху, и бархатная портьера рядом с нами истлела и рассыпалась в пепел. — А эти стены защитят тебя от внешнего мира. Никто и ничто не войдет сюда без моего позволения. Ни живой... ни мертвый.
Она окинула взглядом огромный, пыльный холл, с висящими на стенах портретами, чьи глаза казались пустыми впадинами, с лестницей, что терялась во тьме второго этажа.
— А что, если я откажусь?
Я позволил тени, что была моей сущностью, каплю сгуститься, стать плотнее, ощутимее. Холл погрузился в почти физическую тьму.
— Тогда ты уйдешь. Но твой дар... он никогда не даст тебе покоя. Ты будешь слышать шепоты, чувствовать боль, пока однажды не сломаешься. А здесь... — я сделал шаг вперед. — Здесь только одна боль. Моя. Разве это не легче, чем целый мир?
Она задумалась. Я видел, как по ее лицу пробегают тени — отголоски тех мучений, что она впитала по дороге сюда. Она устала. Сломлена. И в этой сломленности была наша общая надежда.
— Хорошо, — выдохнула она. — Я остаюсь.
В тот миг, когда она произнесла эти слова, где-то в глубине поместья, в Комнате Кошмаров, зашептали портреты. Игра началась.
Глава 2.
ТОРИ
Сделка была заключена. Слова повисли в ледяном воздухе холла, и в тот же миг тяжелая дубовая дверь за моей спиной бесшумно захлопнулась, отсекая последний лучик тусклого уличного света. Теперь только я, он и этот гнетущий, дышащий мрак поместья.
— Твои апартаменты, — его голос, больше похожий на отдаленный грохот обвала, не требовал ответа. Он просто развернулся, и тень, отбрасываемая его телом, поползла впереди, живая и текучая, указывая путь.
Я последовала, ноги вязли в ковре, густо усыпанном пылью, словно пеплом. Мы шли по бесконечным коридорам, где канделябры держали в руках сгустки тьмы вместо свечей, и их свет был не светом, а отсутствием его. Стены были увешаны теми самыми портретами. Я рискнула бросить взгляд на один из них — на строгого мужчину в камзоле XVII века. Его глаза не просто смотрели. Они двигались, провожая меня, а в ушах прозвучал едва уловимый шепот: «Сломленная тварь... скоро и ты станешь частью коллекции...»
Я ускорила шаг, стараясь идти прямо за своим... хозяином? Тюремщиком? Спасителем? Пока не знала.
Он остановился у высокой двери, украшенной резными изображениями увядающих лилий.
— Здесь. Тебя не потревожат. Если потребуется что-то... позови. Я услышу.
Он не стал ждать ответа, растворившись в тени коридора, словно его и не было. Я осталась одна, дверная ручка холодом прожгла ладонь даже через перчатку. Я толкнула дверь.
Комната была огромной, как зал в музее. Атмосфера здесь была иной — не давящей яростью или страхом, а густой, неподвижной печалью. Роскошная резная кровать с балдахином, комод с потемневшим зеркалом, у которого я инстинктивно отвела взгляд, камин, где давно погасли угли. Все было в идеальном порядке, но на всем лежал слой вековой пыли, а воздух пах старыми книгами, ладаном и слезами.
Я подошла к окну. Стекло было мутным, почти непрозрачным. Сквозь него угадывались очертания мертвого сада и высокая ограда. Плен. Но какой ироничный — я добровольно заточила себя в клетку, чтобы спастись от зверинца.
Сняв пальто, я села на край кровати, и пыль облаком поднялась мне навстречу. Я закрыла глаза, пытаясь сделать то, ради чего пришла — отстроиться, стать «камнем». Но здесь не было привычного гула десятков разных болей. Здесь была одна. Одна-единственная, но бесконечно глубокая, как океанская впадина. Тоска Каспиана. Не знаю как и откуда, но я уже знала его имя, будто прочитав где-то на задворках памяти, (и даже не удивилась, когда он назвал мое собственное). Она пронизывала каждый камень этого дома, каждую щель в полу. Она была тихой, монотонной, и от этого еще более невыносимой. Это был не крик, а стон, длящийся веками.