Это было не Эхо. Это была его пародия. Его кошмар.
Я ворвалась в библиотеку. Книги на полках не просто шептали — они кричали в унисон, их переплеты раздувались и сжимались, как легкие. И в центре, на том самом пюпитре, где лежала книга инквизитора, стоял он.
Каспиан. Но не тот, которого я знала. Его форма была нестабильной, расплывчатой. То он был человеком из моего видения, то чудовищем, то сгустком чистой, безумной боли. Его глаза метались, не видя меня.
— Не подходи! — его голос раскатился эхом, сотканным из тысячи других голосов. — Это ловушка! Она поймала нас обоих!
— Что поймала? Кто?
— Сама Петля! — он схватился за голову, и его пальцы на миг стали прозрачными. — Разлом в реальности. Он всегда был здесь, в самом сердце Эхо. Я сдерживал его. Но наша связь… наша страсть… она стала ключом. Она открыла врата, и теперь мы в ловушке! Это карманная реальность, которая питается нашей болью, нашими воспоминаниями! Она заставляет нас переживать их снова и снова, каждый раз в новом извращенном варианте!
Из тени позади него вышла… я. Другая я. В разорванном платье, с безумным блеском в глазах.
— Он наш, — прошептала она, и ее голос был точной копией моего. — Ты не нужна. Мы будем любить его здесь. Вечно.
Этот двойник кинулся к Каспиану, обвивая его руками, но он отшатнулся с рыком, и тени вокруг него взметнулись, отшвырнув призрак.
— Это не ты! — проревел он. — Ничто из этого не настоящее!
Но я видела боль в его глазах. Боль от того, что эта иллюзия так похожа на меня. Петля играла на самых наших темных струнах.
Стены библиотеки поплыли, и мы снова оказались в Тронном зале. Но теперь кресла были пусты. Вместо них в центре стояла клетка, сплетенная из костей и живых, извивающихся теней. А внутри…
Внутри бился в истерике тот самый юный Каспиан из моего видения.
Он рвал на себе одежду, его лицо было залито слезами, и он что-то безумно бормотал.
— Я не хочу… не могу… она придет… я должен дождаться…
Это было самое начало. Момент его наивысшего отчаяния, которое я видела лишь мельком. И теперь Петля заставила его переживать это снова. Питалась его юной, незамутненной болью.
— Нет! — закричала я и бросилась к клетке.
Настоящий Каспиан, мой Каспиан, схватил меня за руку.
— Нельзя! Это подпитывает ее! Чем сильнее наши эмоции, тем прочнее Петля!
— Но мы не можем просто смотреть! — я вырвала руку. Его прикосновение было таким же холодным и неустойчивым, как и все вокруг. Петля разъедала даже его.
И тут меня осенило. Петля питалась нашей болью. Но что, если дать ей то, чего она не ожидает? Не страх, не отчаяние. А нечто иное.
Я обернулась к своему Каспиану. Его форма снова плыла, на глазах превращаясь в ту, чудовищную. Но в его глазах, в самых их глубинах, горела искра. Искра того, кем он был. И того, кем мы стали вместе.
— Каспиан, — сказала я, глядя прямо на него. — Помнишь нашу ночь? Не ту, что была в Тронном зале. Ту, что была в Сердцевине. Когда ты показал мне себя. Настоящего.
Я шагнула к нему, не обращая внимания на вопли призрака в клетке, на шепоты безумных книг. Я взяла его лицо в ладони. Его кожа под моими пальцами то была гладкой, как у человека, то покрывалась чешуей.
— Помнишь? Ты сказал, что я не просто эмпат. Что я Поглотительница. Как ты.
Я прижалась лбом к его лбу, закрыв глаза. Я не пыталась отгородиться от хаоса. Я впустила его внутрь. Всю эту искаженную реальность, всю эту боль. Но не как жертва. Как хозяйка.
— Так давай сделаем это, — прошептала я. — Не будем бороться. Не будем бояться. Давай… поглотим ее.
Я почувствовала, как он замер, а потом… понял. Его сознание, раздробленное и отчаявшееся, внезапно собралось в тугой, яростный комок. Его тени, которые метались по залу, вдруг замерли и потянулись ко мне.
Мы не сопротивлялись Петле. Мы открылись ей навстречу. Мы позволили ее безумию влиться в нас. Но мы не просто впитывали его. Мы перерабатывали. Мы пропускали его через призму нашей связи, нашей странной, уродливой любви.
Клетка с юным Каспианом треснула. Кости, из которых она была сделана, рассыпались в прах. Призрак исчез с тихим вздохом облегчения. Стены перестали дрожать. Шепоты стихли.