«Слабак, — прошипел он. — Ты нуждаешься в этой твари? В этом сгустке чужих страданий? Она высасывает из тебя жизнь, как те твари высасывают сущность. Она просто более изощренный паразит».
— Не слушай, — голос настоящего Каспиана прозвучал резко, вернув себе привычную жесткость. — Это Зеркальники. Они отражают не внешность. Они отражают наши глубинные страхи друг о друге. Ту грязь, что мы сами прячем от себя.
Но было поздно. Слова попали в цель. Они прорвались сквозь ту самую брешь, что оставили во мне Поглотители. Я посмотрела на Каспиана и впервые за долгое время увидела не своего темного владыку, а… существо, которое ради выживания могло позволить мне искалечиться.
Он прочел это в моем взгляде. Его тень сжалась.
— Тори…
— Это правда? — прошептала я. — Ты видел, что я отдаю им часть себя. И ты позволил этому случиться.
«Он не просто позволил, — вкрадчиво прошептало мое отражение. — Он был рад. Теперь ты слабее. Теперь ты не сможешь бросить его. Теперь ты привязана к нему своей ущербностью».
Каспиан издал низкий рык и ударил по стене смотанной в кулак тенью. Стекло не треснуло. Оно впитало удар, и отражение засмеялось.
«Гнев? На себя? За то, что она тебя раскусила?»
Хор шепотов нарастал, исходя теперь от всех стен. Они вытаскивали наружу все наши тайные мысли, все сомнения, которые мы сами боялись признать.
«Она боится тебя…»
«Он презирает твою слабость…»
«Ты для него – последняя соломинка…»
«Он для тебя – болезнь, к которой ты привыкла…»
Это была пытка. Не болью, а правдой. Самой уродливой ее частью. Я закрыла уши, но голоса звучали внутри, ведь их источником были мои же собственные страхи.
Каспиан стоял, сжимаясь от каждого обвинения.
Его форма теряла очертания, расползаясь, как чернильное пятно. Он пытался закрыться, но Зеркальники были беспощадны. Они показывали ему его собственный ужас — ужас снова остаться в одиночестве, ужас быть отвергнутым тем, кого он, вопреки всему, начал считать своим.
— Довольно! — закричала я, но мой голос потонул в шепоте.
И тут я увидела нечто новое. В отражении Каспиана, среди ненависти и страха, мелькнуло что-то еще. Невыносимая, давно забытая боль. Боль того молодого стража, которого я видела в петле времени. Боль от осознания, что он обречен нести свой крест в одиночку. И этот страх был настолько древним и настоящим, что на мгновение затмил все остальное.
Я перестала слушать слова. Я начала слушать боль.
Я выпрямилась, убрав руки от ушей. Я смотрела на его искаженное отражение и больше не видела в нем насмешку, а видела рану.
— Они показывают не правду, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, но он прорезал шепот. — Они показывают наши раны. Самые старые и самые гноящиеся.
Я подошла к стене, к своему собственному отражению.
— Да, я боюсь, — сказала я ему в лицо. — Боюсь, что он использует меня. Боюсь, что я для него всего лишь инструмент.
Отражение перестало ухмыляться. Оно смотрело на меня с любопытством.
— И да, — продолжала я, поворачиваясь к отражению Каспиана. — Иногда я смотрю на него и вижу не могущественное существо, а израненного зверя в клетке. И мне его жаль. И это… пугает еще больше.
Признание, высказанное вслух, обезоружило их. Шепот стих. Зеркальники замерли, их лица стали просто отражениями.
Я подошла к настоящему Каспиану. Его тень все еще была размыта, но он смотрел на меня.
— Они питаются нашим страхом признать эти мысли, — сказала я. — Не самими мыслями. Мы оба знаем, что мы монстры. Мы оба знаем, что наша связь родилась в аду. Так давайте перестанем притворяться, что это что-то иное.
Я протянула руку, проходя сквозь его размытую тень, ищущую твердую опору. Нашла его руку — ту, что была больше похожа на коготь, на холодную, твердую субстанцию.