— Да, я использую тебя, — прошептал он, и в его голосе вернулась привычная хрипота. — Ты — мой якорь. Без тебя я растворюсь в этом хаосе.
— А я использую тебя, — ответила я, сжимая его пальцы. — Ты — мое убежище. Мое оправдание. Без тебя я снова стану той несчастной, сломленной девушкой.
Мы стояли, держась за руки, и смотрели на наши отражения. Они больше не шептали. Они просто смотрели на нас. И в их глазах уже не было ненависти. Было… понимание. Признание.
Стены снова потемнели, вернув свою шершавую, каменную текстуру. Коридор снова стал просто коридором.
Мы прошли второй виток. Не силой, не хитростью. Признав самое уродливое в себе и друг в друге. И в этом признании была новая, странная близость. Мы были двумя изуродованными душами, которые больше не боялись показывать друг другу свои шрамы.
Каспиан все еще держал мою руку.
— С каждым витком она заглядывает все глубже, — сказал он. — Что она найдет в следующем? Что останется, когда все страхи и сомнения будут вывернуты наружу?
— Узнаем, — ответила я, и в моем голосе не было страха. Была усталая решимость.
Мы пошли дальше, вглубь фундамента, оставляя за собой осколки разбитых зеркал и шепот наших самых темных тайн. Битва продолжалась, и с каждым шагом мы все меньше походили на тех, кем были когда-то. И, возможно, в этом был единственный способ выжить.
Глава 20.
ТОРИ
Признание наших самых гнилых страхов повисло в воздухе тяжелым, но очищающим дымом. Мы шли дальше по коридору фундамента, и было ощущение, будто с нас сняли кожу, обнажив сырые, болезненные нервы. Но эти нервы больше не были моими личными. Они были нашими. Каспиан не отпускал мою руку, и его хватка была уже не просто цепкой, а… утверждающей. Как будто он заново ощупывал границы того, что теперь было «нами».
Камни вокруг снова изменились. Они стали теплее на ощупь, влажными, почти живыми. По стенам пульсировали толстые, похожие на вены, прожилки, от которых исходил слабый багровый свет. Воздух гудел низкочастотным, животным гудением, и пах он теперь железом, потом и чем-то сладковато-приторным — как испарения от горячей крови.
— Она меняет тактику, — голос Каспиана прозвучал прямо у меня в голове, наш ментальный контакт стал прочнее после Зеркальников. — Атака на разум не сработала. Теперь она будет атаковать то, что первичнее. Инстинкты. Плоть.
Как будто в ответ на его слова, стена впереди вздулась, как нарыв, и лопнула. Из разрыва не хлынула вода или тьма. Из нее выползло нечто, напоминающее гигантскую, пульсирующую пуповину, сотканную из плоти и слизи. Она тянулась к нам, слепая и жаждущая.
Но не это было самым страшным. Самым страшным было то, что я чувствовала. Исходящий от нее зов был не враждебным. Он был… родственным. Он вибрировал на той же частоте, что и наша с Каспианом связь. Только извращенной, упрощенной до базового желания — слияния. Поглощения.
— Не подпускай ее близко, — мысль Каспиана была острой, как бритва. — Это Плотоед. Он не уничтожает, ассимилирует.
Пуповина метнулась вперед с неожиданной скоростью. Каспиан отбросил ее сгустком сконцентрированной тени, но та лишь отпрянула, и из места «ранения» брызнула липкая, прозрачная жидкость. Ее запах ударил в нос — тот самый сладковато-приторный, и от него закружилась голова. В животе что-то ёкнуло, сжалось в тугой, горячий комок. Не отвращение. От… голода.
«Соединись… Стань единым…» — шептал инстинкт, исходящий от твари. «Зачем бороться? Мы – одна плоть. Одна кровь. Стань частью целого».
Я отшатнулась, прижимаясь к Каспиану. Его тень обвилась вокруг меня, но и его собственная сущность дрогнула. Я чувствовала это. Древний, дремавший в нем голод — тот самый, что когда-то сделал его Поглотителем — отозвался на зов Плотоеда.
— Она играет на моей природе, — его мысленный голос был напряжен до предела. — На том, что я… жаден.
Пуповина снова атаковала, и на этот раз она разделилась на десяток щупалец, каждое из которых тянулось к нам с неумолимой, почти ласковой настойчивостью. Каспиан отбивался, но с каждым ударом его тень становилась менее плотной, словно часть его силы поглощалась этой живой плотью.
Одно из щупалец проскользнуло сквозь его защиту и коснулось моего плеча. Не больно. Как прикосновение теплой, влажной губки. И тут же в сознании вспыхнул образ. Не кошмар. Не страх. Искушение.