Я видела нас. Но не таких, как сейчас. Мы были единым существом. Могучим, цельным, лишенным раздирающих душу противоречий и боли. Не было больше «я» и «ты». Было только «Мы». И это «Мы» было всесильным. Вечным. Спокойным.
И самое ужасное — это видение было пьянящим. Оно обещало конец борьбе. Конец одиночеству. Абсолютное, блаженное единство.
— Нет… — прошептала я, но в голосе не было уверенности.
Щупальце обвило мою руку, и плоть под ним заныла, загорелась. Я почувствовала, как границы моего тела начинают размываться. Я начинала ощущать холод камней под ногами не через подошвы, а всей своей поверхностью. Я слышала гудение Эхо не ушами, а каждой клеткой.
— Тори! — крик Каспиана был полон не ярости, а паники. Он почувствовал, как наша связь истончается, замещаясь этой примитивной, всепоглощающей ассимиляцией.
Он рванулся ко мне, отшвырнув щупальца, но один из отростков впился в его тень, и я почувствовала, как его боль, его отчаяние становятся моими. Не через эмпатию. Через общую плоть. Мы начали сливаться не только с Плотоедом, но и друг с другом — уродливо, насильственно, теряя себя.
И в этот миг агонии мой дар, моя проклятая способность чувствовать боль, сработала на пределе. Я почувствовала не просто инстинктивный голод Плотоеда. Я почувствовала его одиночество. Древнее, вселенское, как у Поглотителей Сущности, но иное. Оно не хотело просто пожирать. Оно хотело принадлежать. Стать частью чего-то большего. И оно выбрало нас, потому что мы были единственными, кто нес в себе зародыш истинного единства.
И я поняла. Мы не можем его уничтожить. Мы не можем оттолкнуть. Мы можем только… переварить. Принять, но не позволить поглотить себя.
Я перестала сопротивляться щупальцу на своей руке. Вместо этого я открыла ему нашу связь. Не ту уродливую пародию, что предлагал Плотоед. Нашу настоящую. Я послала ему всю нашу боль, все наши противоречия, всю нашу яростную, неидеальную страсть. Я показала ему, что наше «Мы» — это не спокойное слияние, а вечная буря. Вечный конфликт. Вечный голод, который никогда не будет утолен.
Плотоед замер. Его пульсация стала хаотичной. Он пытался переварить этот хаос, эту боль, эту странную, извращенную любовь, и не мог. Его примитивная природа не была к этому готова. Ему было нужно простое единство. А мы предлагали ему ад в обмен на рай.
Щупальце на моей руке ослабело и отпало, оставив на коже красный, пульсирующий след, похожий на шрам. Другие щупальца, впившиеся в Каспиана, тоже отступили. Пуповина сжалась, извергая из себя сгустки черной, вонючей слизи, и отползла обратно в разрыв в стене, который тут же начал зарастать грубой, рубцовой тканью.
Мы стояли, тяжело дыша. Я чувствовала его ужас. Он чувствовал мое отвращение к самой себе за ту долю секунды, когда я поддалась искушению. Но поверх этого мы чувствовали нечто новое — хрупкое, обожженное понимание. Мы едва не потеряли себя. Не в бою, а в объятиях.
Каспиан повернулся ко мне. Его тень была бледной, почти прозрачной.
— Ты… предложила ему нас, — в его голосе было нечто, чего я раньше не слышала. Почти… благоговение. — Использовала нашу связь как оружие.
— Это единственное, что у нас есть, — выдохнула я, глядя на шрам на руке. Он пульсировал в такт нашему общему сердцебиению. — И единственное, что он не может до конца скопировать.
Он медленно кивнул, его форма снова начала набирать плотность, подпитываясь остаточной энергией отступившего Плотоеда.
— Она пытается разобрать нас на части, чтобы понять. Сначала сущность. Потом разум. Теперь плоть. Что дальше? Душа?
Мы снова двинулись вперед. Шрам на моей руке горел, напоминая о том, как близко мы были к тому, чтобы исчезнуть, растворившись в примитивной жажде единства. Но он же был и печатью. Доказательством, что мы выжили. Ценой еще одного кусочка нашей прежней индивидуальности.
Петля затягивалась. И с каждым витком мы были вынуждены жертвовать чем-то, что делало нас теми, кем мы были, чтобы остаться вместе. Пусть и в виде, который сами уже с трудом узнавали.
Глава 21.
КАСПИАН
После встречи с Плотоедом Тори замкнулась в себе. Она шла рядом, но ее психическое присутствие, обычно такое яркое, даже слишком, теперь было приглушенным, как угли после пожара. Шрам на ее руке, отдающий эхом нашего общего, вымученного сердцебиения, был моей виной. Я позволил ей пожертвовать частью себя. Снова. И на этот раз это была не абстрактная сущность, а плоть, отмеченная нашим общим кошмаром.