Воздух снова изменился. Гнетущая влажность фундамента сменилась странной, неподвижной сухостью. Запах остывшей крови и пота уступил место аромату… пыльной камфоры, засохших лепестков и старой, пожелтевшей бумаги. Свет, исходящий от стен, стал мягким, рассеянным, золотистым, как в библиотеке на закате.
Мы вышли из тесного коридора в просторное помещение. Это не была комната в привычном понимании. Это был сад. Но сад странный, застывший. Деревья с причудливо изогнутыми, словно скрюченными от боли, стволами были лишены листьев. Вместо цветов на кустах распускались бутоны из скомканного пергамента, испещренного выцветшими чернилами. Под ногами шуршала не трава, а тонкий слой высохших лепестков, которые при ближайшем рассмотрении оказывались страницами старинных писем и дневников.
Тори остановилась, ее глаза блуждали по этому неестественному месту.
— Что это? — ее голос был беззвучным шепотом, но в тишине сада он прозвучал громко.
— Архив, — ответил я, чувствуя леденящий холод в самой сердцевине своего существа. — Но не книг. Чувств. Ощущений. Мгновений, которые уже не имеют силы, но не могут полностью исчезнуть.
Я подошел к ближайшему дереву и прикоснулся к его коре. Под пальцами, больше похожими на когти, ожила тень памяти. Не моей. Чужой. Миг безмятежной радости давно умершей женщины, сидящей в настоящем саду, под настоящим солнцем. Ощущение было призрачным, сладким и бесконечно далеким.
— Она ведет нас в наше прошлое, — сказал я, понимая ужас замысла Петли. — Не в кошмары. В то, что было до них. В то, что мы потеряли.
Тори медленно прошла между безлиственными деревьями, ее пальцы скользнули по бумажному бутону. Он раскрылся с тихим шелестом, и в воздухе поплыл образ. Не ее. Мой.
Молодой Каспиан. Не страж, не чудовище. Просто человек. Он сидел у камина в своей старой, еще не проклятой библиотеке и читал. На его лице было выражение простого, глубокого удовлетворения. Ощущение покоя, тепла, уюта. То, что я не чувствовал уже тысячелетия. То, о чем даже забыл думать.
Я отвернулся, но было поздно. Тори увидела. Я чувствовал ее взгляд на себе — не осуждающий, а… жалеющий.
— Не смотри, — прошипел я, но в моем голосе не было силы. Была лишь усталость.
— Почему? — ее вопрос был простым и потому смертельно опасным. — Это же было прекрасно.
— Потому что его больше нет! — мой голос сорвался, эхо прокатилось по застывшему саду, заставляя бумажные листья шелестеть тревожно. — И никогда не будет! Это пытка, Тори! Напоминание о том, что отняли! О том, чем я никогда больше не буду!
Я чувствовал, как стены вокруг моего сознания, возведенные за века, дают трещину. Этот сад высасывал не энергию. Он высасывал остатки заблудшей памяти. Смиренное принятие своей судьбы. И показывал то, что могло бы быть.
Тори подошла ко мне. Ее глаза были полны не той всепоглощающей тьмы, что родилась в Эхо, а чего-то человеческого. Слишком человеческого.
— Но это был ты. Часть тебя. Та, что сделала тебя тем, кто ты есть. Без этого… ты был бы просто монстром. А ты… не просто монстр.
Ее слова обожгли больнее, чем щупальца Плотоеда. Они задели ту самую старую, самую глубокую рану — рану, оставшуюся от человека, который все еще жил где-то в глубине, и которого я пытался похоронить.
Внезапно воздух перед нами сгустился, и из него проступила фигура. Женщина. Не призрак, не тень. Она казалась такой же реальной, как и мы. Одетая в платье столетней давности, с мягкими, добрыми глазами. Я узнал ее. Элеонора. Та, что играла на рояле. Та, чью боль отвергнутой любви я поглотил одним из первых.
Она улыбнулась, и ее улыбка была наполнена такой печальной нежности, что у меня сжалось что-то в груди.
— Каспиан, — ее голос был музыкой. — Ты все еще здесь. Все еще в ловушке.
Она протянула руку, но не ко мне. К Тори.
— А ты… новая? Бедная девочка. Он заманил и тебя в эту клетку? Ты можешь уйти. Я покажу тебе путь. Тот, что ведет к свету. К жизни.