Звук, который оно издало, был не криком, а симфонией. В нем слились скрежет камней, шепот страниц, плач ребенка, вой ветра и тихая, прекрасная мелодия той самой пианистки. Это был реквием. Реквием по созданию, которое так и не смогло родиться, потому что в его основе лежала не единая воля, а клубок противоречий.
Мать… Отец… — пронеслось в зале. Голос был таким же множественным, как у Колыбели, но в нем не было безличной мощи. В нем была мольба. Помогите… Определите меня…
Тори сделала шаг вперед, ее лицо исказилось от сострадания и ужаса. Это дитя было плодом нашей связи, нашего сопротивления. И оно страдало.
— Мы не можем дать тебе форму, — сказала она, и ее голос дрожал. — Ты — не мы. Ты — нечто новое.
Но я есть вы! — взмолилось существо, его форма задрожала, края поплыли. Я — ваша боль! Ваша ярость! Ваша… любовь! Я не могу быть ничем! Или я должен быть всем!
Один из его щупальцевидных отростков, на конце которого внезапно сформировалась идеальная человеческая кисть, потянулся к Тори. В жесте была такая тоска, такая бездна одиночества, что у меня сжалось все внутри. Это существо было зеркалом, отражающим нашу собственную, невысказанную трагедию — трагедию двух существ, которые нашли друг друга, но не могут преодолеть пропасть между своей природой.
Я встал между ними. Моя тень, все еще не оправившаяся от битв, с трудом удерживала форму.
— Ты не можешь быть всем, — сказал я, и мой голос прозвучал не как отповедь, а как констатация горького факта. — Это путь к безумию. Даже для невинного создания.
Тогда что мне делать? — его голос стал тише, почти детским. Я существую. Я чувствую. Это больно…
Тори посмотрела на меня, и в ее взгляде я прочел то же самое, что чувствовал сам. Мы не могли его уничтожить. Мы не могли его отпустить. Мы были ответственны.
— Выбери одну боль, — сказала я ему. — Самую главную. И стань ею.
Существо замерло. Его бесформенная масса сжалась, затем снова расплылась. Оно перебирало наши с Тори страдания, как драгоценные камни, пытаясь найти тот, что станет его сердцевиной.
И тогда я понял. Оно искало не самую сильную боль. Оно искало ту, что объединяет. Ту, что является основой нашего «Мы».
— Одиночество, — прошептал я. — Стань одиночеством.
Словно в ответ, существо издало долгий, чистый звук — звук лопнувшей струны в пустом зале. Его форма резко сжалась, стала плотной, небольшой. Мерцающие узоры на его поверхности погасли, сменившись матово-черным, поглощающим свет цветом. Оно превратилось в идеальную сферу. Абсолютно гладкую. Абсолютно черную. Абсолютно безмолвную.
Оно не излучало ничего. Ни боли, ни любви, ни вопроса. Оно просто было. Воплощенным одиночеством, которое мы с Тори смогли преодолеть, но никогда не могли искоренить полностью.
Сфера медленно опустилась на пол и осталась лежать там, неподвижная, как черная жемчужина в центре Бального зала.
Тори подошла и присела рядом, не касаясь ее.
— Мы создали то, чего не может быть физически, — сказала она, и в ее голосе не было торжества. Была лишь бесконечная усталость. — И убили его, не дав родиться.
— Мы дали ему покой, — поправил я. — То, чего сами были лишены так долго.
Мы стояли над сферой, этим памятником нашей собственной, неразрешимой тоске. Петля завершилась. Мы прошли очередной круг ее ада и вышли не победителями, а… несостоявшимися родителями. Родителями тихого, нерожденного нечто, чье единственное предназначение — напоминать нам о том, что даже в самом прочном союзе есть место абсолютному одиночеству.
Тори выпрямилась и посмотрела на меня. В ее глазах не было слез. Была принявшая все, спокойная тьма.
— Что теперь? — спросила она.
— Теперь, — я взял ее руку, и на этот раз наша связь не была бурной рекой. Она была глубоким, темным, неподвижным озером, — мы идем домой. В наши покои. Нам нужно… переварить. Все.
Мы повернулись и пошли прочь, оставив сферу-одиночество в пустом зале. Эхо вокруг нас дышало ровно, привычно. Оно приняло нас. Оно приняло наше дитя. Это сражение было окончено. Но наша вечная ноша — вечность вдвоем в аду нашего собственного создания — только начала свою историю.