Она была права. Ее точность пугала.
— Боль — это не просто чувство, Ториэль, — я поднялся с кресла, и тень от меня накрыла ее. — Это энергия. Это история. Каждая боль, которую я поглотил, оставила во мне след. Стала частью меня. Шум, который ты слышишь... это голоса тех, чью агонию я вобрал в себя. Они не умирают. Они просто... томятся во мне.
Я подошел к ближайшему стеллажу и провел когтем по корешку одной из книг. Книга завизжала — тонко, по-живому.
— Этот, к примеру, был палачом, который любил свою работу слишком сильно. А эта... — я тронул другую, от которой пахло розой и тленом, — юной девушкой, отравленной ревнивой соперницей. Их боль, их сущность — здесь. Со мной.
Я повернулся к ней. Она была бледной, но стояла неподвижно, впитывая мои слова, мой ужас.
— «Утихомирить шум» ... значит помочь мне их усмирить. Переварить. Твой дар... ты чувствуешь их тоньше, чем я. Ты можешь стать... проводником. Помочь мне отделить их боль от моей собственной. Если осмелишься.
Она смотрела на меня, и в ее глазах я наконец увидел не просто понимание, а что-то более острое. Ужас. Но не передо мной. Перед той бездной, которую я ей открыл.
— Ты... ты несешь в себе целое кладбище душ, — прошептала она.
— Не кладбище, — поправил я, подходя так близко, что мог бы коснуться ее лица. — Ад. И я его единственный страж. И дьявол в одном лице. Все еще хочешь помочь, маленькая видилка? Все еще думаешь, что стены этого места — спасение?
Я ждал, что она сломается. Убежит.
Она сделала глубокий вдох, выдержала мой взгляд.
— Да.
И в этом одном слове прозвучала такая решимость, что на мгновение шепоты в стенах стихли.
Глава 3.
ТОРИ
Просыпалась я от крика. Но крик был не моим. Он был эхом, застрявшим в стенах моей новой спальни — тонким, женским, полным такого леденящего ужаса, что по коже бежали мурашки. Я лежала неподвижно, вслушиваясь в тишину, наступившую вслед. Никаких гудков машин, никакого бормотания соседей за стенкой, никакого вездесущего гула мегаполиса. Только абсолютная, гнетущая тишь, нарушаемая скрипом балок и шепотом, что казался порой порывами ветра в трубах, а порой — самыми что ни на есть словами.
Я провела здесь уже три дня. Или четыре? Время в поместье текло иначе, оно было густым и вязким, как мед, и так же прилипало к коже. Солнца я не видела — за окнами вечно клубился серый, неподвижный туман, скрывая мертвый сад и ограду.
Слуги-тени заботились обо мне с пугающей эффективностью. Еда — простая, но сытная — появлялась на маленьком столике в углу комнаты, когда я отворачивалась. Грязное белье исчезало, возвращаясь вычищенным и выглаженным. Однажды я попыталась поймать момент, уставившись в пустой угол, ожидая, когда появится «кто-то». Ничего. Я лишь на мгновение отвела взгляд — и на столе уже стояла тарелка с дымящимся супом. Это было жутче, чем если бы я увидела скелет в ливрее.
Мой старый мир, мир с его болью и суетой, казался теперь далеким сном. Я думала о своей крошечной квартирке-студии, заваленной книгами по парапсихологии и запечатанными свечами — моими жалкими попытками защиты. Думала о работе в архиве муниципальной библиотеки, где пыльные фолианты пахли не страхом, а просто стариной. Коллеги считали меня странной, замкнутой. Не было друзей, лишь пара знакомых, с которыми мы изредка переписывались.
И я подумала: а кто заметит мое исчезновение? Начальник? Через неделю-другую, когда накопится работа. Арендодатель? Когда не поступят деньги. Никто не бросится на поиски. Эта мысль была одновременно освобождающей и бесконечно печальной. Я была призраком и в том мире. Здесь, по крайней мере, я была призраком среди себе подобных.
Я встала с кровати и подошла к комоду. Верхний ящик был пуст, как и все остальные, когда я заселилась. Теперь в нем лежали мои собственные, принесенные из сумки вещи — сложенные джинсы, пара футболок. Рядом с ними кто-то (или что-то) аккуратно положил несколько платьев старинного покроя, темных и строгих. Своего рода униформа. Я надела одно из них. Холодный шелк обвил тело, словно саван.
Сегодня я решила исследовать не библиотеку, а то, что было рядом — гостиную, смежную с ней. Комната оказалась музыкальным салоном. В углу стояло фортепиано, черный лак которого покрыла густая паутина, а клавиши были цвета слоновой кости, пожелтевшей от времени. На пюпитре лежали раскрытые ноты. Я провела пальцем по странице. Бумага была на удивление прочной, но ноты... они были странными. Знаки не поддавались никакой логике, они казались хаотичными кляксами.