Там, где когда-то была часть моей потенциальности, теперь зияла дыра. И в эту дыру начала сочиться… обратная связь. Не от душ, что я упорядочивала. От самого Эхо. Его древний, бессознательный голод, его изначальная, неструктурированная тьма находила слабое место в моей психике и просачивалось внутрь.
Это не было атакой. Это было заражение. И я была пациентом нулевым.
Нить, которую я пыталась контролировать, внезапно дернулась и пошла вразнос. Вместо изящной арки она выписала уродливый, угловатый зигзаг, вплетая в структуру реальности не логику, а чистый, нефильтрованный страх. Страх самого Эхо перед тем, чем оно становилось.
Я попыталась отсечь нить, но было поздно. Искажение расползалось, как чернильное пятно по бумаге, заражая соседние паттерны. Комната Кошмаров, которую я создавала, вдруг ожила. Сны, плававшие в сосудах, вырвались на свободу, но это были уже не просто сны. Это были сны, пропущенные через призму изначального ужаса Эхо. Они стали плотными, липкими, обрели зубы и когти.
Я ощутила физический толчок. Мое сознание выбросило из глубины творческого транса на поверхность. Я лежала в нашей постели, но мир вокруг был иным. Стены наших покоев дышали, их поверхность покрывали те самые уродливые, угловатые узоры, что родились из моей ошибки. Воздух был густым и пах озоном и чем-то кислым, словно испорченными фруктами.
Каспиан стоял у кровати. Его теневая форма была напряжена до предела.
— Что ты натворила? — его голос был тихим, но в нем вибрировала сталь.
Я попыталась сесть, но тело не слушалось. Оно было тяжелым, чужим. Я подняла руку и увидела, что кожа на запястье покрыта тем же угловатым, черным узором, что и стены. Он пульсировал, жил своей собственной жизнью.
— Сбой… — прошептала я. — Во мне… дыра. Она… заражается.
Из стены напротив выступила капля черной, маслянистой субстанции. Она упала на пол и не растеклась. Она осталась лежать, как выпуклый, дышащий глаз. Затем из нее вытянулись тонкие, шипастые лапки, и она поползла в нашу сторону.
Каспиан двинулся навстречу. Его тень сгустилась, приняв форму гигантского клинка, и рассекла тварь пополам. Та испарилась с тихим шипением, но на ее месте из стены выступили еще две.
— Это не просто монстры, — сказал он, отступая ко мне. — Это сама реальность. Она гниет. Мутирует. Из-за тебя.
Его слова были не упреком. Они были диагнозом. Холодным и безжалостным.
Я закрыла глаза, пытаясь снова погрузиться в состояние творца, отыскать сбой, исправить его. Но путь был перекрыт. Тот канал, что связывал меня с Черным Диском, был заражен, заполнен шепотом изначального хаоса Эхо.
Он шептал о вечном голоде, о бессмысленности формы, о желании вернуться в состояние небытия, в состояние до Каспиана, до меня, до любого сознания.
Я открыла глаза. По стенам, по потолку ползли десятки этих шипастых, черных существ. Они не атаковали. Они просто… существовали. И своим существованием они отрицали ту новую, сложную реальность, что я пыталась создать. Они были анти-жизнью. Анти-формой.
— Я не могу… остановить, — призналась я, и в голосе моем прозвучал стыд. Столько силы, столько знаний… и все рушилось из-за одной крошечной бреши, что я когда-то недоглядела.
Каспиан посмотрел на меня. Его бездонные глаза были лишены осуждения. В них читалось нечто иное. Решимость.
— Тогда мы не будем останавливать. Мы будем… направлять.
Он опустился передо мной на колени и взял мои руки в свои. Его когти осторожно легли на мои запястья, прямо на пульсирующие черные узоры.
— Ты говорила, что мы — душа Эхо. Если это так, то его болезнь — наша болезнь. Его рана — наша рана. Дай мне доступ, Тори. Дай мне войти в твой сбой.
Это было безумием. Впустить его, Поглотителя, в самое уязвимое место моей психики, в ту дыру, что уже заражалась изначальным хаосом? Это могло уничтожить нас обоих.
Но иного выбора не было. Я видела, как стены вокруг нас теряют форму, расплываясь в черные, бесформенные лужи. Скоро не останется ничего. Ни комнаты. Ни нас. Только изначальный хаос.
Я кивнула, не в силах вымолвить слово.