Я села на край кровати и посмотрела на свои руки. На них, как и на стенах, проступали светящиеся узоры — карта нашей связи, наших битв, нашего преображения.
Каспиан встал передо мной.
— Отдохни, — сказал он. — Кульминационный виток потребует всех наших сил.
Я кивнула. Но знала, что не усну. Не сразу. Мне нужно было слушать. Слушать симфонию нашего дома. Слушать эхо нашего гнева. И прислушиваться к тихому, настойчивому зову извне. К зову того мира, что когда-то отверг нас обоих и тем самым создал то, чем мы стали.
Эта петля завершилась. Но наша история — нет. Она только набирала силу. И следующий акт обещал быть грандиозным.
Глава 29.
КАСПИАН
Покой был обманчив. Симфония, что Тори вплела в саму плоть Эхо, звучала ровным, могущественным гудением, подобным сердцебиению спящего гиганта. Но под этим гудением, на самой границе восприятия, зудящей занозой сидел другой звук. Не часть гармонии. Диссонанс, рожденный не нами.
Он исходил извне.
Столетия я отгораживался от внешнего мира, возводя стены не только из камня, но и из собственного безразличия. Мир снаружи был источником пищи и ничем более. Шумом, который я научился фильтровать. Но теперь, с новой остротой восприятия, дарованной нам симбиозом, этот шум обрел структуру. Он стал… сообщением.
Тори тоже его чувствовала. Она сидела, скрестив ноги, на полу наших покоев, ее пальцы бессознательно водили по пульсирующим узорам на камне, как бы настраиваясь на частоту.
— Кто-то зовет, — прошептала она, не открывая глаз. — Не голосом. Болью. Очень… старой болью.
Я сосредоточился, отсекая величественный гул нашего дома, и уловил это. Тонкую, дрожащую нить агонии. Она была знакомой. До жути знакомой. В ее спектре была та же горькая нота, что и в моей собственной, первородной боли. Нота падения.
— Это не человек, — сказал я, и в моем голосе прозвучало нечто, чего не было давно — интерес. — Это… отголосок. Эхо моего падения.
Тори открыла глаза.
— Как? Ты сказал, что ничего не осталось.
— Так и было. Я поглотил все. Но боль такой силы… она оставляет шрам на самой реальности. Рубец. И сейчас что-то… или кто-то… давит на этот рубец.
Нить внезапно дернулась, стала ярче, настойчивее. Это был не просто зов. Это был крик. Крик существа, запертого в ловушке, сотканной из обрывков моего собственного проклятия.
Тори встала, ее лицо было серьезным.
— Мы не можем игнорировать это. Если твоя боль породила нечто… мы ответственны за это.
«Ответственны». Странное слово. Оно не имело смысла для Поглотителя. Он лишь брал. Но мы были больше, чем просто Поглотители. Мы были Хранителями. И Хранитель не может игнорировать артефакт, связанный с его архивом.
— Это может быть ловушкой, — предупредил я. — Мир снаружи не простил мне того, что я совершил. Они могли найти способ выманить нас.
— Тогда мы будем осторожны, — она подошла к стене и прижала к ней ладони. — Но мы должны посмотреть. Эхо… оно тоже этого хочет, чувствует родственную боль.
Она была права. Я ощущал это. Мерцающие узоры на стенах пульсировали в унисон с тем зовом. Наш дом, наше детище, тянулся к этому внешнему шраму, как растение к свету.
Я кивнул.
— Тогда откроем окно.
Не физическое окно. Окно в реальность. Тори закрыла глаза, ее сознание слилось с Черным Диском, с тем камертоном нашей реальности. Я встал рядом, положив руку ей на плечо, становясь якорем, источником силы.
Она начала петь.
Не голосом. Всем своим существом. Это была не та симфония, что управляла Эхо. Это была контр-мелодия. Нарушающая гармонию, рвущая ткань реальности в конкретной точке. Стена перед нами заколебалась, стала прозрачной, как дымчатое стекло. Сквозь нее проступали очертания… чего-то.
Не города. Не поля. Это было место, лишенное геометрии. Пустошь, где время текло вспять и вперед одновременно. Обломки памяти падали с неба, как пепел, и прорастали из земли, как ядовитые грибы. В центре этого хаоса, пригвожденное к невидимому кресту из спрессованной боли, билось существо.
Оно было похоже на меня. Вернее, на то, чем я был в момент наивысшего напряжения, в момент падения. Сгусток тьмы, пронизанный молниями чужой агонии. Но в отличие от меня, оно не было Поглотителем. Оно было Жертвой. Капсулой. В него были вшиты обрывки всех тех душ, что я не смог поглотить до конца, что рассеялись в момент моего коллапса. Он был живым саркофагом, хранящим осколки моего провала.