И он был в агонии. Его форма постоянно рвалась, пытаясь высвободить заключенные в ней души, но невидимые путы, сотканные из моей же собственной вины, удерживали его вместе.
Освободи… — пронесся его беззвучный стон. Или уничтожь… Не могу… больше…
Тори ахнула, ее песня прервалась. Стена снова стала твердой.
— Боже мой… — прошептала она, отшатываясь. — Каспиан… что мы натворили?
Я не отвечал.
Я смотрел на то место, где только что была открыта стена. Во мне бушевала буря. Это не была просто вина. Это было нечто более острое. Стыд. Я не просто поглотил тех людей. Я оставил их души в подвешенном состоянии, в вечных муках, запертыми в этом… этом существе. Эхом моего бессилия.
— Я не знал, — сказал я, и мои слова прозвучали жалко и неубедительно даже для меня самого.
— Но теперь знаешь, — ее голос был твердым. В ее глазах читалась та же решимость, что была во время битвы с Петлей. — Мы не можем оставить его там.
— Это не «его», Тори. Это «оно». Продукт моего проклятия. И если мы освободим те души… куда они денутся? Они давно должны были найти покой. Их боль — это все, что у них осталось. Рассеять их — значит уничтожить окончательно.
— А оставлять их в вечной агонии — это лучше? — в ее голосе впервые зазвучал вызов. Не гневный. Горький. — Ты стал Хранителем, Каспиан. Не Палачом. Наш долг — облегчать страдания, а не продлевать их.
Она была права. И это осознание было горше любой боли, что я когда-либо поглощал. Я столетиями носил в себе груз их смертей. Но оказалось, что я обрек их на не-смерть. На существование хуже любого конца.
Зов снаружи снова зазвучал, на этот раз отчаянным, обвиняющим воплем.
Я закрыл глаза. Симфония Эхо звучала вокруг, такая мощная и совершенная. А снаружи, в забытом богом уголке реальности, кричало мое самое старое, самое уродливое дитя.
— Хорошо, — сказал я, открывая глаза. — Мы освободим его. Но для этого нам придется сделать то, чего не делал никогда ни один Поглотитель.
Она смотрела на меня, ожидая.
— Нам придется не поглотить боль, — прошептал я. — Нам придется ее… исцелить.
Слово повисло в воздухе, странное, почти кощунственное в нашем мире. Исцеление. Мы оба знали, что не обладаем такой силой. Наша сила была в принятии, в структурировании, в контроле. Но не в исцелении.
Но мы должны были попытаться. Потому что этот виток вел нас не к новой битве, а к самому страшному испытанию — к искуплению. И первый шаг на этом пути лежал через ворота, ведущие к живому саркофагу моей собственной вины.
Глава 30.
ТОРИ
Слово «исцеление» обжигало, как чужая речь. Оно не имело права на существование в нашем словаре, высеченном из боли и вытканном из тьмы. Мы были архитекторами ада, дирижерами симфонии шрамов. Мы умели принимать, поглощать, преображать. Но исцелять? Это была прерогатива света, богов, всего того, что давно отвергло нас обоих.
Но взгляд Каспиана был неоспорим. В его бездонных глазах, обычно полных ярости или холодной решимости, я увидела нечто новое — тяжелую, каменную ответственность. Он был готов к этому. К тому, чтобы не просто закрыть старую рану, а вскрыть ее заново. И мне предстояло стать его скальпелем.
Мы стояли перед вновь распахнутым «окном». Картина за ним не изменилась — тот же хаотичный ландшафт из осколков памяти, и в центре, извивающееся в немой агонии, существо-саркофаг. Его зов теперь был не просто нитью, а оголенным нервом, соединяющим нашу реальность с его вечными муками.
— Я не знаю, как это сделать, — призналась я, и голос мой прозвучал слабо даже в моих ушах.
— Ты знаешь, — ответил Каспиан. Его рука легла мне на плечо, и сквозь ткань платья я почувствовала не холод тени, а сконцентрированную волю. — Ты чувствуешь боль тоньше, чем кто-либо. Ты не просто эмпат. Ты — таксономист агонии. Ты можешь разобрать его на составные части. Не чтобы поглотить. Чтобы… классифицировать. Упорядочить до состояния покоя.