И я понял, что наш очередной виток — это не битва и не искупление. Это служба. Вечная служба двум монстрам, которые неожиданно обнаружили в себе дар врачевания душ. Самая странная из всех возможных миссий.
Но, возможно, именно такая миссия и подходила нам больше всего.
Глава 32.
ТОРИ
Слово «приемная» повисло в воздухе между нами, абсурдное и неотвратимое, как приговор. Мы стояли в пустой часовне, и эхо только что исполненного нами акта милосердия смешивалось с тревожным предчувствием грядущего.
Каспиан был прав. Мы открыли врата. И они не заставили себя ждать.
Вернувшись в наши покои, мы обнаружили первую «очередь». Она была немая, состоящая из дрожания воздуха и ледяных пятен на камне. Но я чувствовала их. Десятки, а может и сотни тонких, отчаянных вибраций, прижавшихся к невидимым стенам Эхо, как мотыльки к стеклу, за которым теплится свет. Они не стучались. Они просто… ждали. Их боль была их пропуском.
Каспиан стоял, излучая молчаливое, грозное неодобрение. Его теневая форма сгустилась, становясь похожей на статую из черного обсидиана.
— Мы не благотворительное общество, — прорычал он, и стены содрогнулись от низкого гудения его голоса.
— Мы и не благотворители, — ответила я, прислушиваясь к хору безмолвных стенаний. — Мы… думаю, своего рода сортировщики. Мы не можем помочь всем. Мы должны выбрать.
— По какому принципу? — в его вопросе сквозила язвительность. — Чья боль слаще? Чье страдание изысканнее?
Я закрыла глаза, позволяя потоку отчаяния омыть меня. Это было похоже на настройку радиоприемника на станцию, вещающую чистую агонию. Среди общего гула я искала не самые громкие, а самые… чистые сигналы. Боль, не отягощенную злобой или пороком. Боль, которая была просто болью.
— Там… ребенок, — прошептала я, выделяя один тонкий, пронзительный голосок. — Он заблудился. В темноте. Он боится, что мама не найдет его.
Каспиан фыркнул.
— Сентиментально.
— Это не сентиментальность. Это эффективность, — я открыла глаза. — Его боль проста. Ее легко транс мутировать. Мы сможем помочь ему быстро. И он станет… примером. Доказательством, что наш метод работает.
Он промолчал, и в его молчании я почуяла не согласие, а вынужденное признание моей логики. Он все еще мыслил категориями эффективности, голода, силы. И в этой новой реальности моя «эффективность» оказывалась полезной.
Я сосредоточилась на голосе ребенка. Каспиан, как и в прошлый раз, стал моим усилителем, моим источником силы. Но на этот раз я действовала иначе. Я не погружалась в его боль с головой. Я создала… интерфейс.
Мы находились в Бальном зале. По моей мысленной команде мерцающие узоры на стенах перестроились, сформировав подобие арки из туманного света. За этой аркой проступал образ — темный, сырой подвал, пахнущий землей и страхом. И в этом подвале, прижавшись в углу, сидел маленький мальчик, его плечи тряслись от беззвучных рыданий.
Я не стала входить в его реальность. Я пригласил его в нашу.
— Выйди из темноты, — сказала я, и мой голос, усиленный волей Каспиана, прозвучал в том подвале не как эхо, а как ясный, реальный звук.
Мальчик вздрогнул и поднял голову. Увидев светящуюся арку и наши с Каспианом силуэты, он не испугался. В его глазах, полных слез, вспыхнула надежда.
— Мама?..
— Выйди, — повторила я. — Здесь безопасно.
Он медленно поднялся и, шатаясь, переступил через порог арки. Оказавшись в Бальном зале, он замер, ошеломленный мерцающей красотой Эхо. Его страх не исчез, но отступил, замещенный изумлением.
Я подошла к нему, но не касалась. Я просто позволила ему почувствовать исходящую от нас… не доброту. Спокойствие. Абсолютную, непоколебимую уверенность в том, что здесь ему не причинят вреда.
— Ты заблудился, — сказала я. — Но теперь ты найден. Твоя мама ждет тебя.
Я коснулась его страха. Не поглотила его. Я взяла этот холодный, липкий комок детского ужаса и… переплела его с нитями света, что исходили от стен Эхо. Я показала ему, что темнота — это не всегда плохо. Что она может быть красивой. Что она может быть домом. Его страх превратился в тихое, благоговейное любопытство.