Затем я мягко, но неумолимо вытолкнула его сознание обратно, в его собственную реальность. Я направила его, как луч маяка, к двери подвала, к свету, к его матери.
Арка погасла. Образ подвала исчез.
Мы стояли в тишине. Но я чувствовала легкое, теплое эхо — смущенную радость мальчика, объятия матери, растворяющееся облегчение.
— И что? — нарушил молчание Каспиан. — Мы теперь няньки для потерявшихся детей?
— Мы — пункт назначения, — поправила я его. — Для тех, кто зашел слишком далеко в своей боли. Мы не даем им забвения. Мы даем им… перспективу. Показываем, что их страдание — не конец света. А лишь… темная комната в бесконечном дворце вселенной.
Я повернулась к нему. Его тень все еще была напряжена, но в ней уже не было прежнего отторжения. Было… любопытство.
— И сколько таких «комнат» мы сможем «осветить», пока не истощимся?
— Столько, сколько потребуется, — ответила я. — Потому что это не истощает. Это… питает. Иначе. Каждая исцеленная душа оставляет после себя не пустоту, а… тихую радость. Эхо впитывает ее. Ты не чувствуешь?
Он замолчал, прислушиваясь. И я знала, что он чувствует. Воздух в Бальном зале стал чище, легче. Мерцание узоров на стенах — мягче, более умиротворенно. Наш дом, наш симбиотический организм, получал новую форму пищи. Не сырую боль, а переработанную, очищенную… надежду.
Внезапно одна из стен зала снова вздулась, формируя новую арку. На этот раз за ней был не образ, а настоящий, физический портал. Сквозь него дул ветер, пахнущий дымом и пеплом, и доносились звуки битвы.
И сквозь этот портал, хромая, плетясь, выполз солдат. Его униформа была в крови, лицо — искажено ужасом и болью. Он был не призраком. Он был жив. И он был здесь.
Он упал на колени перед нами, его глаза, полные безумия, метались по залу.
— Боги…? — прохрипел он. — Это… ад?
Каспиан медленно повернул ко мне свою «голову».
— Поздравляю, аптекарь, — его мысленный голос был полон ледяной иронии. — Ты только что открыла круглосуточный травмпункт на линии фронта.
Глава 33.
КАСПИАН
Солдат. Живой, дышащий, смертный. Его кровь, алая и вонючая, капала на отполированный до зеркального блеска пол Бального зала. Каждая капля шипела, оставляя после себя черный ожог. Он был ядовит для Эхо. Чужеродный элемент в нашей стерильной, выверенной реальности.
Он смотрел на нас, и в его глазах читался не просто ужас. Было отвращение. Он видел меня — сгусток тьмы с глазами-безднами. Видел Тори — бледную, с сияющими узорами на коже, больше похожую на призрака, чем на женщину. Для него мы были демонами. А Эхо — преддверием ада.
Тори замерла. Ее спокойная уверенность, с которой она работала с призраками, испарилась. Это была не тонкая материя души. Это была плоть. Кровь. Смерть в ее самом примитивном, грубом виде.
— Он… настоящий, — прошептала она, и в ее голосе прозвучал страх, которого я не слышал с первых дней ее пребывания здесь.
— И он умирает, — констатировал я. Его рана на животе была смертельной. Сквозь разорванную ткань и мясо было видно нечто пульсирующее и темное. — Его боль проста. Физиологична. Ее нельзя «переконтекстуализировать».
Портал позади него трещал, выплевывая клубы едкого дыма. Оттуда доносились крики, взрывы, звон стали. Мир снаружи врывался в нашу крепость с грубой, варварской силой.
Солдат попытался подняться, схватился за окровавленный живот и со стоном рухнул обратно.
— Отпустите меня… назад… — прохрипел он. — К своим…
— Назад — на смерть, — холодно заметил я. — Ты призвал нас. Сознательно или нет, твоя агония достигла такого накала, что прожгла дыру в реальности. Ты получил то, что просил. Приют.
Тори сделала шаг вперед.
— Мы можем… мы должны помочь ему.
— Как? — мой голос прозвучал как удар хлыста. — Твой дар работает с психической болью. Его тело разорвано. Я — Поглотитель, а не целитель плоти. Если я прикоснусь к его боли, я поглощу то, что осталось от его жизни, и он умрет здесь и сейчас.