Она сжала кулаки, и узоры на ее руках вспыхнули ярче.
— Тогда мы найдем другой способ! Эхо… Эхо может все. Оно трансформировалось. Оно может трансформировать и его!
Безумие. Чистейшее безумие. Но в ее глазах горела та самая решимость, что когда-то позволила ей заразить саму Колыбель Бездны. Она не видела границ. Только возможности.
И Эхо… Эхо откликнулось. Стены зала запели. Мерцающий свет сконцентрировался над умирающим солдатом, образуя сложную, вращающуюся мандалу. От нее потянулись тонкие, светящиеся нити к его ране.
Солдат закричал. Но не от боли. От ужаса. Он видел, как его плоть начинает шевелиться, как края раны смыкаются, но не так, как должно быть. Из раны начала прорастать… кора. Темная, потрескавшаяся, испещренная теми же мерцающими узорами, что и стены Эхо.
— Останови! — рявкнул я, но было поздно.
Тори не управляла процессом. Она лишь задала импульс. Эхо действовало по своей собственной, извращенной логике. Оно не лечило. Оно ассимилировало. Оно превращало живую плоть в часть себя.
Солдат бился в конвульсиях, его крики становились все тише, более хрипло. Его кожа твердела, приобретая цвет и текстуру старого дерева. Его глаза, полные невыразимого ужаса, остекленели, превратившись в две черные, мерцающие жемчужины. Его рука, вытянутая в немой мольбе, застыла в виде сучка.
Через несколько мгновений на полу лежало не тело человека. Лежала скульптура. Идеальное, ужасающее произведение искусства. Деревянная фигура солдата в его последнем, предсмертном моменте отчаяния. Из «раны» на его животе теперь росли маленькие, бледные грибы, светящиеся мягким зеленоватым светом.
Портал за ним с громким хлопком исчез. В Бальном зале воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием новой «статуи».
Тори стояла, не двигаясь, глядя на то, что она натворила. Ее лицо было белым как мел.
— Что… что мы сделали?
— Мы дали ему приют, — ответил я, и мой голос был пустым. — Он стал частью Эхо. Вечной частью. Его боль больше не мучает его. Она… законсервирована. Как ты и хотела.
— Это не то, чего я хотела! — ее крик прозвучал оглушительно в тишине зала. — Я хотела спасти его!
— Ты спасла его от смерти, — возразил я.
Глава 34.
КАСПИАН
Она переступила порог. Не физически. Ментально. Этически. Тори, моя хрупкая эмпатка, превратилась в нечто иное. Я наблюдал за ней, как она работала со следующей «пациенткой» — молодой женщиной, чья душа была изъедена язвой одиночества. Но это была уже не работа. Это был ритуал.
Тори не успокаивала боль. Она легитимизировала ее. Она не говорила: «Твое одиночество пройдет». Она шептала: «Твое одиночество — это твоя сила. Это знак того, что ты слишком глубока для этого мелкого мира. Прими его. Возглавь его».
И женщина, призрак с потухшими глазами, слушала. И в ее глазах загоралась не надежда, а странная, фанатичная убежденность. Она не находила утешения. Она находила оправдание. Оправдание своей боли, своей изоляции. Тори давала ей философию для ее личного ада.
Когда женщина уходила, ее образ был не спокойным, а одухотворенным. Она уносила с собой не облегчение, а новую, темную веру. Веру в нас.
Тори повернулась ко мне, и на ее лице была усталая, но твердая улыбка.
— Видишь? Она больше не страдает. Она нашла смысл.
— Она нашла наркотик, — возразил я. — Ты заменила ее боль на зависимость. Зависимость от этой… идеи.
— А разве наша связь — не зависимость? — парировала она. Ее глаза блестели. — Разве то, что у нас есть, не основано на взаимной потребности? На взаимном принятии самой уродливой части друг друга? Я просто делюсь этой формулой.
Она говорила с жаром пророка, узревшего истину. И в ее словах была своя, извращенная логика. Мы с ней нашли спасение в объятиях друг друга. Почему бы не предложить этот же путь другим? Не всем, конечно. Только избранным. Только тем, чья боль была достаточно чиста, достаточно сильна, чтобы оценить красоту тьмы.
Эхо, наша общая плоть и кровь, откликалось на эту новую миссию. Стены Бального зала начали меняться. Мерцающие узоры складывались не только в арки, но и в подобия витражей, на которых изображались не святые, а сцены отчаяния, преображенного в силу. Падающие люди, обретающие крылья из собственного страха. Плачущие дети, чьи слезы превращались в черные жемчужины мудрости.