Она кивнула.
— Хорошо. — Она поднялась на ноги. — Но мы устанавливаем правила. Сортировка. Только психическая боль. Никаких… физических. Никаких умирающих.
— Согласен, — я посмотрел на деревянного солдата. Он будет стоять здесь, в Бальном зале, вечным напоминанием о цене нашего милосердия. Нашем первом провале. — Но помни, Тори. Боль есть боль. И рано или поздно они принесут ее к нашему порогу в такой форме, от которой нельзя будет просто отгородиться правилами.
Мы повернулись к новым, мерцающим аркам. Хор страждущих за стенами Эхо звучал все громче. Наша вечность изменилась. Она больше не была частным адом для двоих. Она стала общественной лечебницей для душ. И первый труп на нашем счету был не из призраков, а из плоти и крови.
И я знал, что он будет не последним.
И разве это не лучше, чем смерть в грязном переулке от собственной руки или руки другого?
Я не ответил. В ее словах была своя правда. Уродливая, кривая, но правда. Мы не были добром. Мы были альтернативой. Последним прибежищем для тех, кому не было места ни в раю, ни в аду.
Мы стояли в нашем храме, среди витражей из застывшей агонии, и я смотрел на Тори. Она больше не была той испуганной девушкой, что пришла к моему порогу. Она была властительницей. Жрицей. Моей равной в самом полном смысле этого слова.
И я понимал, что это — наш истинный, но далеко не завершающий виток. Мы прошли через боль, через борьбу, через искушение искуплением. И пришли к этому. К созданию своего собственного культа, своей собственной этики, своего собственного извращенного рая для сломленных душ.
Мы не спасали мир. Мы предлагали ему иной способ падения. Более осознанный. Более красивый. И, возможно, в этом был свой, мрачный вид милосердия.
Тори подошла ко мне и взяла за руку. Ее прикосновение было уверенным.
— Наша паства растет, Каспиан. Скоро мы не сможем принимать их всех здесь. Нам понадобятся… миссионеры. Наши адепты в мире живых.
Я посмотрел на витраж, где был изображен тот самый молодой человек, чью ярость она превратила в холодную сталь. Да. Он был бы идеальным кандидатом.
Наша вечность обрела новую цель. Не личное счастье. Не искупление. Экспансия. Распространение нашей веры. Веры в силу, что таится в самой глубине страдания.
И я, древнее чудовище, порождение хаоса и боли, согласился с этим. Потому что в этом была своя, безумная логика. И потому что она была со мной. Моя жрица. Мое темное зеркало. Мое все.
Глава 35.
ТОРИ
Правила. Хрупкий бумажный щит против бури реального страдания. Мы установили их в отчаянной попытке оградить себя от повторения кошмара с солдатом. Только души. Только психическая боль. Никаких умирающих. Никакой крови.
Эхо, послушный инструмент, настроилось на новые частоты. Арки, что появлялись в Бальном зале, теперь вели не на поля сражений или в горящие города, а в тихие комнаты, в застенки памяти, в лабиринты сломанных сердец. Мы принимали призраков ревности, тени стыда, призрачных детей, забытых в углах собственного прошлого.
Работа шла… эффективно. Слишком эффективно. Это стало рутиной. Я — диагност, чувствующий малейшие нюансы агонии. Каспиан — резервуар силы, стабилизирующий реальность, пока я проводила свою тонкую хирургию. Мы отточили наши навыки до автоматизма. Превращали панический страх в легкую тревогу, ярость предательства — в горькую мудрость, всепоглощающее горе — в тихую печаль.
Но с каждым «исцеленным» призраком я чувствовала, как что-то внутри меня… притупляется. Я перестала видеть в них личности. Они стали случаями. Диагнозами. Набором симптомов, которые нужно купировать. Я больше не слышала их историй. Я видела схемы их боли.
Каспиан заметил это. Его молчаливое присутствие стало тяжелее, оценивающим.
— Ты становишься похожей на меня, — сказал он однажды, наблюдая, как я за несколько секунд распутываю клубок чьей-то давней фобии. — Холодной. Эффективной.
— Это необходимо, — ответила я, не глядя на него, концентрируясь на следующем «пациенте» — тени мужчины, боящегося темноты с детства. — Мы не можем позволить себе эмоции. Мы — врачи. Врачи не плачут над каждым пациентом.